Тайны пушкинских раритетов. Предметный мир поэта - Лариса Андреевна Черкашина

1831 года (в «медовый месяц» поэта!), камер-юнкерам предписывалось: «Иметь парадный мундир тёмно-зелёного сукна с красным суконным воротником и таковыми же обшлагами. Шитьё золотое по узору, ныне существующему: на воротнике, обшлагах, карманных клапанах, под оными и на полах широкое, а по… фалдам узкое; по борту же на груди шитые бранденбуры[5]; пуговицы золочёные с изображением Государственного герба».

Блестящий парадный мундир венчала камер-юнкерская шляпа, расшитая золотыми галунами. Однако весь этот пышный, золотом сияющий придворный наряд лишь раздражал самолюбие поэта. «Завтра надобно будет явиться во дворец, – записывает Пушкин. – У меня ещё нет мундира». Но причина-то в ином: «Ни за что не поеду представляться с моими товарищами камер-юнкерами, – молокососами 18-тилетними. Царь рассердится, – да что мне делать?»

Император Николай I. Гравюра. 1830-е гг.

Повелось считать, что Николай I, пожаловав Пушкину звание камер-юнкера, мыслил унизить поэта. Однако это не так. Существовала строгая иерархия: Пушкин, вступив на службу в конце 1831-го, числился титулярным советником, что в табеле о рангах соответствовало чину IX класса, и звание камергера не могло быть присвоено.

«Меня спрашивали, доволен ли я моим камер-юнкерством?» – вопрошал Пушкин. Сам же и отвечал на мучивший его вопрос: «Доволен потому, что Государь имел намерение отличить меня, а не сделать смешным». И тут же посмеялся: «…А по мне, хоть в камер-пажи, только б не заставили меня учиться французским вокабулам и арифметике».

Итак, Пушкин упомянет самое низшее придворное звание – камер-паж, симбиоз немецкого «Kammer» (комната либо покои) и французского «page» (слуга). И предназначенное для молодых людей.

Вот и в письме Пушкина к Натали вновь промелькнёт сие скромное звание: «Он (Государь) хоть и упёк меня в камер-пажи под старость лет, но променять его на четвёртого не желаю; от добра добра не ищут».

К слову, письмо то, перехваченное цензурой, прочитано самим Николаем I, что не могло не вызвать изумления и гнева поэта: «Какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства! Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать царю (человеку благовоспитанному и честному), и царь не стыдится в том признаться… Что ни говори, мудрено быть самодержавным».

И всё же государь чувствовал некую неловкость от собственного «подарка», не зря он сказал княгине Вере Вяземской: «Надеюсь, что Пушкин хорошо принял своё назначение, до сих пор он держал своё слово, и я доволен им».

Великая княгиня Елена Павловна. Гравюра 1820-х гг.

Придворное звание как вечно ноющая душевная рана: «Государю неугодно было, что о своём камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностию, – но я могу быть подданным, даже рабом, – но холопом и шутом не буду и у царя небесного».

Всего через пару недель после пожалования Пушкин имел случай на балу у графа Бобринского, одного «из самых блистательных», по слову поэта, встретить императора и иметь с ним разговор. О чём и поведал дневнику: «Государь мне о моём камер-юнкерстве не говорил, а я не благодарил его». Разговор зашёл тогда о трудах поэта по истории Пугачевского бунта.

Да, любой из подданных при даровании звания камер-юнкера весьма дорожил бы им, ведь оно, хоть и невысокое, открывало двери во дворец!

Любой, но не Пушкин! Знаменательный разговор, что случился с великим князем Михаилом Павловичем и переданный поэтом дневнику: «Великий князь намедни поздравил меня в театре: – Покорнейше благодарю, Ваше Высочество; до сих пор все надо мною смеялись, вы первый меня поздравили».

Михаил Павлович, младший брат императора, несмотря на природную вспыльчивость, являл порою редкое великодушие. Так, будучи членом Следственного комитета, он заменил Вильгельму Кюхельбекеру, покушавшемуся на его жизнь во время восстания на Сенатской площади, казнь через повешение – каторгой. Даровав романтику Кюхле, другу поэта, ещё годы жизни, пусть и суровой сибирской.

…День, когда Пушкин был представлен супруге августейшего своего собеседника великой княгине Елене Павловне в её дворце, что на Каменном острове, известен – 27 мая 1834 года. «В прошлое воскресение представлялся я к Великой Княгине. – упоминает о том дне Пушкин в письме к жене. – Я поехал к Её Высочеству на Каменный остров в том приятном расположении духа, в котором ты меня привыкла видеть, когда надеваю свой великолепный мундир». И добавляет, смягчая обиду: «Но она так была мила, что я забыл и свою несчастную роль и досаду». Осталась и дневниковая запись: «На другой день представлялся Великой Княгине… Говорила со мной о Пугачёве».

В тот достопамятный день Пушкин отправился в Каменноостровский дворец при полном парадном облачении, а значит и с камер-юнкерской шляпой на голове.

Треуголка с плюмажем

Ну, а придворную жизнь новоиспечённый «камер-юнкер Пушкин» всячески игнорирует. Равно как и придворный этикет. А государь всё подмечает и делает наставления, что ещё более раздражает поэта. Вот Пушкин является на бал в ненавистном камер-юнкерском мундире в Аничков дворец, а следовало быть тем вечером в гражданском фраке. Поэт покидает дворец и более не возвращается. Сей демарш не ускользает от бдительного монарха: Николай I замечает, что Пушкину следовало бы переодеться и прибыть во дворец.

А.С. Пушкин и Н.Н. Пушкина перед зеркалом в Аничковом дворце. Художник Н. Ульянов. 1935–1937 гг.

Из уст самого поэта: «В прошедший вторник зван я был в Аничков. Приехал в мундире. Мне сказали, что гости во фраках. – Я уехал, оставя Наталью Николаевну, и, переодевшись, отправился на вечер к С.В. Салтыкову. – Государь был недоволен, и несколько раз принимался говорить обо мне: Il aurait pu se donner la peine d'aller mettre un frac et de revenir. Faites-lui des reproches». (Он мог бы дать себе труд съездить надеть фрак и возвратиться. Попеняйте ему. – фр.)

Следом другая запись: «В четверг бал у кн. Трубецкого, траур по каком-то князе (т. е. принце). Дамы в чёрном. Государь приехал неожиданно. Был на полчаса. Сказал жене: Est-ce à propos de bottes ou de boutons que votre mari n'est pas venu dernièrement? (Из-за сапог, т. е. без повода, по капризу, или из-за пуговиц ваш муж не явился в последний раз? – фр.) (Мундирные пуговицы. Старуха гр. Бобринская извиняла меня тем, что у меня не были они нашиты.)»

Ах, как досаждал Пушкину его шитый золотом камер-юнкерский мундир вкупе с непременной шляпой! Но мог и весело посмеяться, есть занятное свидетельство, что приводит биограф Пётр Бартенев: «Мне не камер-юнкерство дорого, говорил он Нащокину, дорого то, что на всех балах один царь да я ходим в сапогах, тогда как старики вельможи в лентах и мундирах».

А иногда придворный этикет требовал иных правил, в тонкости коих поэт вовсе не желал входить. Ещё одно приключение, виновницей коего стала треуголка с плюмажем, о чём в подробностях и записал в дневник Александр Сергеевич (18 декабря 1834 года): «Третьего дня был я наконец в Аничковом. Опишу всё в подробности, в