Тайны пушкинских раритетов. Предметный мир поэта - Лариса Андреевна Черкашина

кафтаны со стоячими воротниками, камзолы и треугольные шляпы, на ноги же – ботфорты. Мемуарист Филипп Вигель не без остроумия замечал: «Казня в безумстве не камень, как говорит Жуковский о Наполеоне, а платье, Павел вооружился против круглых шляп, фраков, жилетов, панталон, ботинок и сапог с отворотами, строго запретил носить их…» С провинившихся стражи порядка снимали круглые шляпы порой прямо на улицах, а самих владельцев запрещённых нарядов отправляли на несколько дней под арест.

Тотчас после насильственной смерти императора, буквально на следующий мартовский день 1800 года, петербуржцы радостно облачились во фраки и сюртуки, а на головы водрузили «опальные» цилиндры. За ними последовали москвичи, позднее за столичной модой потянулись и провинциальные «львы».

«Не прошло двух дней после известия о кончине Павла, круглые шляпы явились на улицах, – заверял знаток модной жизни Филипп Вигель, – дня через четыре стали показываться фраки, панталоны и жилеты, хотя запрещение с них не было снято; впрочем, и в Петербурге все перерядились в несколько дней». Полицейские барьеры в одночасье смятены были всесильным и «прихотливым божеством» – модой!

Какие только жилеты не встречались на Невском проспекте! Были однобортные и двубортные, с воротниками и без них, с множеством карманов и без оных, и даже со шнуровкой на спинке; жилеты из пике, бархата, сукна, коленкора, простые и украшенные в два ряда золотыми пуговицами.

Со временем жилеты становились всё более красочными и узорчатыми, а их широкие изогнутые лацканы постепенно менялись на более короткие и острые. По словам современницы, в моде были «рисованные жилеты “с сюжетами”, то есть немало, что с картинами, только по белому атласу и шитые шелками». Иногда на шёлковом жилете золотом или серебром вышивались мелкие цветочки. Для праздничных новогодних визитов зимой 1825 года модникам предлагался «бархатный жилет цветом à la Vlliere с золотыми цветочками, ещё жилет из белого пике». В следующем году в моду явился необычный узор, «Иерусалимская мостовая», представлявший собой разной величины ромбики «ржавого цвета по белому пике».

Другая «изюминка» «жилетной» моды: «Модные жилеты на груди так узки, что могут только наполовину застёгиваться. Их нарочно так делают, чтобы видна была рубашка, сложенная складками, и особенно пять пуговок на ней, из коих одна оплетена волосами, другая золотая с эмалью, третья из сердолика, четвёртая черепаховая, пятая перламутровая».

Здесь кажут франты записныеСвое нахальство, свой жилет…

Порой щеголи надевали до пяти жилетов одновременно, да так, чтобы нижний выглядывал из-под верхнего. А поверх жилета или жилетов красовался фрак.

Как-то Пётр Вяземский рассказал забавную историю: на вопрос некоего знакомца о нём был дан ответ, что да, тот его знает, потому как князь «одевается странно». Пётр Андреевич посетовал: «Поди, после гонись за славой! Будь питомцем Карамзина, другом Жуковского и других ему подобных, пиши стихи, из которых некоторые, по словам Жуковского, могут называться образцовыми, а тебя будут знать в обществе по какому-нибудь пёстрому жилету или широким панталонам!»

Кручинился князь Вяземский напрасно, память о нём сохранится как о поэте. Но более как о друге Пушкина.

«С запасом… жилетов»

Нет, не случайно знакомец Пушкина Филипп Вигель как-то обронил: «Мода, которой престол в Париже…» Сколь много с младенчества слышал Александр Пушкин восторгов о Париже от дядюшки Василия Львовича, совершившего незабываемое путешествие во Францию и Англию в 1803 году! Он посетил тогда великолепные музеи, дворцы и театры, в Париже был представлен самому Наполеону, в то время первому консулу, свёл знакомство с прославленным трагиком Тальма и даже брал у него уроки декламации, виделся со многими тогдашними знаменитостями. Возвращение Василия Львовича из заграничного путешествия стало одним из событий тогдашней московской жизни. «Парижем от него так и веяло, – вспоминал князь Пётр Вяземский. – Одет он был с Парижской иголочки с головы до ног. Причёска à la Titus углаженная, умащенная древним маслом, huile antique. В простодушном самохвальстве давал он дамам обнюхивать голову свою». Помимо модных ухищрений Василий Львович дивил друзей необычным своим портретом, сделанным в Париже, – так называемым физионотрасом, по сути, предтечей фотографии.

«Здесь кажут франты…» Модная картинка. 1820–1830-е гг.

Остроумец Вигель не преминул заметить: «Василий Львович Пушкин мало заботился о политике, но после стихов мода была важнейшим для него делом». И пушкинский граф Нулин получил «в наследство» не только милые дядюшкины привычки, но и его ностальгические жалобы:

Святую Русь бранит, дивится,Как можно жить в ее снегах,Жалеет о Париже страх.

Подобно Василию Львовичу, познавшему во французской столице «все магазины новых мод», следует и граф Нулин:

Себя казать, как чудный зверь,В Петрополь едет он теперьС запасом фраков и жилетов,Шляп, вееров, плащей, корсетов,Булавок, запонок, лорнетов,Цветных платков, чулков à jour.

«Вихрь моды» поистине разметал «грядущие доходы» увлекшегося парижскими новинками графа.

Пушкину ли, в годы юности следовавшему моде, было не знать, что «родиной» излюбленных предметов мужского туалета числилась отнюдь не Россия?!

Я мог бы пред ученым светомЗдесь описать его наряд;Конечно б это было смело,Описывать мое же дело:Но панталоны, фрак, жилет —Всех этих слов на русском нет…

Вот классификация русских модников, составленная Иваном Александровичем Гончаровым, «жарким и неизменным поклонником» Пушкина, как он себя именовал. В журнале «Современник» за 1848 год вышла серия его очерков, озаглавленных «Письма столичного друга к провинциальному жениху». Сам же писатель обычно появлялся в обществе в визитке и серых брюках с лампасами, при нём всегда были часы на цепочке с брелоками.

Тут был однако цвет столицы,И знать и моды образцы…

Итак, первый типаж, по Гончарову, это франт, всегда безукоризненно одетый: «Чтобы надеть сегодня привезённые только третьего дня панталоны известного цвета с лампасами или променять свою цепочку на другую, он согласится два месяца дурно обедать. Он готов простоять целый вечер на ногах, лишь бы не сделать, сидя, складок на белом жилете; не повернёт два часа головы ни направо, ни налево, чтоб не помять галстука».

Второй типаж – «лев», овладевший внешними атрибутами искусства жизни: «Он никогда не оглядывает своего платья, не охорашивается, не поправляет галстука, волос; безукоризненный туалет не качество, не заслуга в нем, а необходимое условие… Это блистательная, обширная претензия: не теряться ни на минуту из глаз общества, не сходить с пьедестала, на который его возвел изящный вкус». Светский «лев» всегда задаёт нужный тон моде, поскольку он предвидит, что завтра будет в моде.

И, наконец, третий типаж – «человек хорошего тона»: «Человек хорошего тона никогда не сделает резкой, угловатой выходки, никогда не нагрубит, ни нагло, ни сентиментально, ни на кого не посмотрит…»

Хранители: князь и крестьянин

Пушкин из сей оригинальной классификации явно выбивался. И всё же моде следовал.

Свидетельством тому – его нарядный бархатный жилет, двубортный, с яркой набойкой. Бархатный жилет Пушкина некогда достался его камердинеру, а тот завещал барский подарок своим детям и внукам. Не столь