Тайны пушкинских раритетов. Предметный мир поэта - Лариса Андреевна Черкашина

свою честь, ударив ею обидчика, или, когда оскорбление было уж слишком велико, вынуть из трости стилет либо подобие кинжала. Годилась она и для того, чтобы слегка тронуть ею по спине извозчика, дабы тот прибавил ходу лошадям, либо вмиг остановился. Так что поистине трость в веке девятнадцатом – не только модный аксессуар.

Светский этикет строго регламентировал правила обращения с тростью: ею нельзя размахивать, идя по улице, а также носить под мышкой (что часто нарушалось). Но, главное, гуляя с дамой, господин обязан был держать трость с внешней стороны от милой спутницы, дабы случайно не задеть пышных оборок её платья. При встрече с приятелем учтивый обладатель трости должен был повесить её на запястье при условии особого набалдашника либо ручки. А приходя на званый вечер, надобно было оставить трость в прихожей в особой и довольно-таки изысканной подставке.

Повелось считать: Петру I в его странствиях настолько приглянулась невиданная им прежде «европейская палка», что царской волею «прижилась» и в России. Однако Пётр не был бы Петром Великим, коли не усовершенствовал бы сию вещицу: в его трость могла быть встроена подзорная труба либо вложена шпага. Царские трости венчали набалдашники тончайшей резьбы из перламутра либо рога благородного оленя.

Известным коллекционером тростей прослыл и знаменитый француз-философ Вольтер, поговаривали, что его собрание превышало сотню всевозможных тростей и тросточек.

Занятный диалог случился однажды между Пушкиным и графом Владимиром Соллогубом. «Вот у вас тросточка, – обратился поэт к молодому приятелю. – У меня бабья страсть к этим игрушкам. Проиграйте мне её». На что граф, не желая, видимо, расстаться с модной тростью, ответил полушутливым вопросом: «А вы проиграете мне все ваши сочинения?» И получил… утвердительный ответ.

«Путешествия» пушкинских тростей

В квартире Пушкина, что на набережной Мойки, как и при былом хозяине, покоятся его трости, будто ожидая своего выхода…

У каждой из тех тростей своя особая история. Так, трость с аметистом и золотым ободком была подарена вдовой поэта Наталией Николаевной домашнему врачу, доктору медицины и профессору Медико-хирургической академии Ивану Тимофеевичу Спасскому. Безусловно, в знак благодарности, – ведь после опасного ранения мужа доктор неотлучно дежурил у его постели. После смерти самого доктора Спасского, случившейся в 1861-м, пушкинская трость перешла к мужу его воспитанницы, дочери героя Отечественной войны 1812 года. Супруг воспитанницы, он же библиотекарь Императорской Публичной библиотеки Карл Генрих Людвиг Беккер, а на русский манер Карл Андреевич, заведовал одним из её отделений и, по словам барона Модеста Корфа, «из того жалкого положения, в котором оно прежде находилось, успел привести в отличнейшее устройство». Позже библиотекарь Беккер вернулся в Германию, на родину. Жил в Карлсруэ.

Уроженец Геттингена и воспитанник его прославленного университета (поистине, «с душою прямо геттингенской»!), он сделал щедрый дар – передал пушкинскую трость некогда родной ему Публичной библиотеке. Трость с аметистом счастливо «добралась» из немецкого Карлсруэ в Петербург в марте 1879-го.

Пушкин и граф Хвостов. Художник П. Челищев. 1830 г.

В следующем году элегантной тросточкой поэта с золотым ободком, словно соединявшим дерево (орех) с аметистом, уже любовались посетители Пушкинской выставки в Петербурге. В каталоге давалось пояснение: «Палка с сердоликовым набалдашником, перешедшая по смерти Пушкина к его врачу И.Т. Спасскому, а по смерти его доставшаяся мужу его воспитанницы, библиотекарю Императорской Публичной библиотеки Беккеру, которым подарена библиотеке». Правда, в описание экспоната вкралась ошибка – набалдашник трости выточен не из сердолика, любимого Пушкиным камня, а из аметиста! Спустя шесть десятилетий драгоценная тросточка вновь заняла своё место в мемориальной квартире поэта.

Трость тёмного дерева, почти чёрная, с резной владельческой надписью «А. Пушкинъ» на костяном круглом набалдашнике, досталась Ивану Петровичу Шульгину, некогда учителю истории и географии Царскосельского лицея, а впоследствии – профессору и ректору Петербургского университета. Вспоминали, что он «был очень любим некоторыми первокурсниками, как, например, Кюхельбекером, бароном Дельвигом и, может быть, другими». Бесспорно, и юным лицеистом Пушкиным.

Бесценный тот подарок преподнесён был учителю по настоянию Василия Жуковского. Во всяком случае, на Пушкинской выставке 1880 года в Петербурге трость эта значилась как подаренная Жуковским профессору Шульгину.

Однако не исключается, что трость перешла к Шульгину от друга поэта Петра Плетнёва, профессора российской словесности того же университета. Но уже после кончины Петра Александровича, в декабре 1865-го. Остались свидетельства, что Плетнёв «имел обыкновение приносить с собой на лекцию какую-то чёрную трость, которую, вовсе не нуждаясь в ней, не выпускал из рук; уверяли, что эта трость досталась ему на память от Пушкина».

Правда, если принять вторую версию, то бывший наставник Шульгин владел тростью своего славного ученика чуть более трёх лет. Трость с матово-жёлтым набалдашником из слоновой кости потомки Шульгина передали в музей Императорского Александровского лицея. В тревожном для России семнадцатом трость эта оказалась в Пушкинском Доме и лишь в 1953-м – в «родной» для неё квартире на Мойке.

Верно, наиболее ценной Александр Сергеевич считал трость с пуговицей (с вензелем Петра Великого!) в набалдашнике. По семейной легенде, та бронзовая пуговица, снятая некогда с камзола Петра I, сберегалась у царского крестника Абрама Ганнибала, позднее (вероятней всего) перешла к его сыну Петру Абрамовичу, жившему по соседству с Михайловским в Петровском, а от «старого арапа» – к его двоюродному внуку Александру Пушкину.

Историческая трость по смерти первого владельца досталась князю Петру Вяземскому и хранилась в его усадьбе Остафьево.

Правда, журналист Андрей Александрович Краевский, помогавший Пушкину в издании «Современника», а после его смерти разбиравший бумаги и библиотеку поэта, умолял князя Одоевского, члена Опеки (и автора некролога: «Солнце нашей поэзии закатилось…»), отдать ему эту трость. Так объясняя своё желание: «Мне хочется иметь на память от Пушкина камышовую жёлтую его палку, у которой в набалдашник вделана пуговица с мундира Петра Великого. Если опекуны не уважат моего чувства привязанности к покойному, то пусть дадут мне палку за тот долг, который Пушкин всегда считал на себе относительно меня за “Современник”…»

Царская пуговица с вензелем Петра I

Всё же трость друга досталась князю Петру Вяземскому, и с новым владельцем отправилась в подмосковное Остафьево.

Последний владелец усадьбы граф Сергей Дмитриевич Шереметев, общественный деятель и коллекционер, оставил памятную запись: «В этой комнате стоит письменный стол Пушкина с надписью на медной доске, тут и трость его, и пуговица Ганнибала, принадлежавшая Петру Великому…» И свято верил, что эта пушкинская комната «должна… составлять музей предметов, являющихся дорогими воспоминаниями времени».

Позднее Иван Алексеевич Белоусов, знаток истории московских домов и подмосковных усадеб, издал в 1930-м книгу «Писательские гнёзда»: «На столе (в Остафьеве. – Л.Ч.) письменные принадлежности и камышовая гладкая трость, сверху перевязанная шёлковым плетёным шнуром с двумя кисточками, шёлк уже выцвел и вместо коричневого стал светло-серым. В верхнем конце трости вделана золочёная пуговица