Тайны пушкинских раритетов. Предметный мир поэта - Лариса Андреевна Черкашина

пользу будущего Вальтер-Скотта. Придворный лакей поутру явился ко мне с приглашением: быть… в Аничковом, мне в мундирном фраке, Наталье Николаевне, как обыкновенно. – В 9 часов мы приехали. На лестнице встретил я старую графиню Бобринскую, которая всегда за меня лжёт и вывозит меня из хлопот. Она заметила, что у меня треугольная шляпа с плюмажем (не по форме: в Аничков ездят с круглыми шляпами; но это ещё не всё). <..> Граф Бобринский, заметя мою треугольную шляпу, велел принести мне круглую. Мне дали одну, такую засаленную помадой, что перчатки у меня промокли и пожелтели».

Попасть на бал в Аничков дворец – мечта многих подданных. Не случайно однокашник поэта барон Модест Корф не без горечи признавался: «Никогда ещё не был удостоен приглашения на Аничковский бал…Тут приглашения делаются не по званиям и не по степеням государственной службы, а по особенному разбору».

Зато красавица-фрейлина Александра Смирнова-Россет сполна вкусила всю сладость тех званых вечеров: «Аничковы собрания – это рай на земле; есть много званых в Царство Божие, а в царстве царевом в Аничковом – лишь сто избранных персон».

Ей будто вторит царская дочь, великая княжна Ольга Николаевна: «Никогда на этих празднествах не присутствовало больше ста человек, – они считались самыми интимными и элегантными праздниками».

Однако сам Александр Сергеевич так не считал. То шляпа не по этикету, то пуговицы на мундире не те, – все эти мелочи и придирки досаждают поэту. Подальше, подальше от двора, – вот правило, коему он старается следовать: а посему то не является на празднества, то спешит покинуть Петербург, чтобы не быть на церемониале по случаю открытия Александровской колонны, вознёсшегося «Александрийского столпа». И всякий раз находит нужные объяснения, лишь бы не показываться публике в ненавистном придворном мундире и венчающей его поэтическую голову… церемониальной шляпе.

Правда, ещё до назначения камер-юнкером Пушкин (сознательно или нет?) незыблемые правила дворцового этикета также игнорировал. Чему свидетельством письмо Николая I к графу Бенкендорфу, отправленное по случаю бала во французском посольстве (январь 1830-го): «Вы могли бы сказать Пушкину, что неприлично ему одному быть во фраке, когда мы все были в мундирах, и что он мог бы завести себе, по крайней мере, дворянский мундир; впоследствии в подобных случаях пусть так и сделает».

Пушкин, однако, тем царским советам не внял, с тем же небрежением относясь к своему расшитому золотыми галунами мундиру. Но и с иронией, что сквозит в строчках, адресованных жене: «Хлопоты по имению меня бесят; с твоего позволения, надобно будет, кажется, выйти мне в отставку и со вздохом сложить камер-юнкерский мундир, который так приятно льстил моему честолюбию и в котором, к сожалению, не успел я пощеголять».

Будто желает Пушкин приоткрыть тайную завесу будущего, но страшится не самой смерти, нет, горюет о том, каково-то справится его Наташа со всеми заботами, что непременно падут на её хрупкие плечи. И другая ноющая боль: вечно он будет покоиться в ненавистном мундире… Оттого и мрачные мысли: «Умри я сегодня, что с Вами будет? Мало утешения в том, что меня похоронят в полосатом кафтане, и ещё на тесном Петербургском кладбище, а не в церкви на просторе, как прилично порядочному человеку. Ты баба умная и добрая. Ты понимаешь необходимость; дай сделаться мне богатым – а там, пожалуй, и кутить можем в свою голову…»

Кутить-то особо не пришлось. А выпало на долю вдовы совсем иное… Наталия Николаевна волю мужа свято исполнила. Письмо Александра Тургенева – свидетельство тому: «Пушкина положили не в камер-юнкерском мундире, а во фраке: это было по желанию вдовы, которая знала, что он не любил мундира; между тем Государь сказал: “Верно это Тургенев или князь Вяземский присоветовали”».

Нет, император Николай I ошибался, то было твёрдое решение самой Наталии Пушкиной! И друзья поэта знали о том.

Потомки князя Ховры

Камер-юнкерская шляпа, как принадлежность придворного мундира. Её-то после смерти Пушкина один из опекунов его осиротевшей семьи, Тарасенко-Отрешков, человек ловкий и нечистый на руку, подарил супруге Николая Гавриловича Головина, владельца тверского имения Микулино-Городище, что в сорока верстах от Старицы. Известно письмо, в коем Отрешков сообщал Вере Головиной, что Пушкин «постоянно находился в весьма дружеских отношениях» с её мужем. К слову, о далёком родстве Пушкиных и Головиных не преминул сообщить господин «даритель», преподнося тверской помещице и её супругу дорогую реликвию.

Утерянная камер-юнкерская шляпа Пушкина. Гравюра 1894 г.

Николай Головин числил себя далёким потомком Стефана (Степана) Ховры, владельца богатых крымских вотчин, решившего послужить московскому князю Василию Дмитриевичу.

Род Головиных, несколько веков составлявший высшую московскую аристократию, идёт от князя Степана Ховры. Степан Васильевич, грек по происхождению, на исходе четырнадцатого века прибыл из Крыма в Москву. В «Истории родов русского дворянства» об истоках фамилии повествуется так: «Головинский род ведёт начало от византийского знатного рода Комниных, из которых старшая линия занимала престол империи, а младшая владела независимым городком Судая (Судак) в Крыму с окрестными поселениями Манкуб и Балаклавою. Младший из наследственных владельцев этих земель, сын Василия, князь Степан по какому-то случаю переехал на жительство в Москву, как говорит родословная сказка, и здесь фамилия его потомков в искажении произносилась (вместо Комнина) – Ховрина, якобы сам князь имел прозвание Ховра».

Князь Степан Ховра, будучи человеком влиятельным, сумел занять достойное место при дворе великого князя Василия I, старшего сына Дмитрия Донского. Однако, княжеский титул его поздними потомками Головиными был безвозвратно утрачен.

В «Начале автобиографии» Пушкин упомянул о своём предке: «Прадед мой, Александр Петрович был женат на меньшой дочери графа Головина, первого Андреевского кавалера». Пожалуй, это и все знания о прапрадеде, которыми располагал в то время поэт. Позже было выяснено, что на самом деле старшая дочь Ивана Михайловича, Евдокия Головина, стала женой Александра Петровича Пушкина. И ещё одна неточность допущена поэтом – не Иван Михайлович (графом он не был), а его двоюродный брат генерал-адмирал и первый в России генерал-фельдмаршал Фёдор Алексеевич Головин стал и первым в России кавалером ордена Святого Андрея Первозванного. Высокая награда вручена ему Петром I в 1699 году, ровно за столетие до рождения поэта.

Вид Судака, откуда прибыл на Русь князь Ховра, родоначальник Головиных. Старинная гравюра

Ивана Головина также, с полным на то правом, можно назвать «птенцом гнезда Петрова». Государь привечал его особо – Иван Головин «во многих случаях доказал ему свою верность и храбрость». Поначалу Иван Михайлович – комнатный стольник царя. Вместе с Петром I участвовал в двух Азовских походах – 1695-го и 1696 годов. Позднее в свите посольства он сопровождал царя в Голландию. «Петра ожидали в Италию, – пометит Пушкин в “Истории Петра”, – как вдруг получил он через присланного из Москвы гонца известие о новом стрелецком