Тайны пушкинских раритетов. Предметный мир поэта - Лариса Андреевна Черкашина

ей мешаться в дела Опеки, и только когда мать вышла замуж за Ланского, ей удалось добиться удаления от Опеки Отрешкова…»

Наталия Пушкина-Ланская, вступившая в борьбу с нечистым на руку «опекуном». Художник И. Макаров. 1863 г.

Даже рукописи поэта решил приобщить к своему собранию нечистый на руку господин «опекун». Правда, спустя время он всё же передал их в Императорскую Публичную библиотеку. Что вызвало справедливое негодование вдовы поэта Наталии Николаевны. В 1855-м, будучи уже генеральшей Ланской, она, возмущённая до глубины души поступком Отрешкова, передавшим в дар «фамильную драгоценность» – похищенные автографы Пушкина, пишет директору библиотеки барону Корфу: «Милостивый государь, барон Модест Андреевич! В недавнее время я и дети мои – Пушкины изумлены были странною нечаянностию: Императорская Публичная напечатала в газетах и журналах, что г. Тарасенко-Отрешков принёс ей в дар автографы покойного моего мужа – Александра Сергеевича Пушкина. <..>

Я совершенно уверена, что г. Тарасенко-Отрешков при доставлении в Императорскую Публичную библиотеку автографов Пушкина не мог предъявить никаких надлежащих доказательств в том, что автографы ему завещаны или иным образом уступлены самим поэтом… <..> Ныне же он поставил нас в неприятное положение видеть имя народного поэта и честного человека – имя Пушкина, нашу фамильную гордость, нашу родовую славу – в одной журнальной статье рядом с именем Тарасенко-Отрешкова!

Этот дар Публичной библиотеке может быть принесён только Пушкиными – законными наследниками поэта, а не похитителем чужой собственности – Тарасенко-Отрешковым.

Мои сыновья, люди ещё молодые, кипя негодованием, желают разоблачить действия Тарасенко-Отрешкова и подвергнуть его справедливой каре закона, силою которого надеются возвратить свою фамильную драгоценность. Но кто приобрёл от жизни достаточно опыта и видел на пути её достаточно и радости и горя, тот становится снисходительнее к людям, а потому я взяла на себя обязанность испытать средства более мирные… <..>

Я убеждена, что дети Пушкина за счастье почтут принести в дар Императорской Публичной библиотеке те же самые автографы, но только от своего имени…»

Ах, как жаль, что это письмо «пустышки» Натали не довелось прочесть её будущим строгим критикессам! Будто бы не понимала, не знала, с кем судьба навечно соединит её, да и не любила… Из долгого небытия слышен голос самой Наталии Николаевны. И это уж не холодная бездушная красавица, не знавшая и не ценившая гений своего мужа, – нет, она вступает в борьбу за светлое имя Пушкина!

Отправляет гневное письмо и Павлу Анненкову: «Если вы убеждены, что статья мнимого сего литератора послужит ему на стыд и срам, то не хотим его лишать такого справедливого осуждения публики. Что же касается до воровства – то по вашим литературным законам он принуждён на затворничество в Смирительный Дом…»

После сих «подвигов» на ниве «пушкиноведения» Отрешков увлёкся делами иного рода: учредил Общество дилижансовых линеек «Омнибус», завёл перчаточную фабрику «Олимп», создал «Товарищество поземельного банка». Однако же в конце концов разорился и пустился в странствия по Европе, где в блистательном Париже, на исходе 1873-го, и настигла его смерть.

Гусиное перо

Не поспоришь, русская словесность более всего обязана… гусям, самым что ни на есть обыкновенным домашним. Точнее, их перьям, коими в прежних веках и созидалась великая русская литература.

А я – я вновь взмостился на Парнас.Исполнившись иройскою отвагой,Опять беру чернильницу с бумагойИ стану вновь я песни продолжать.

Перо домашнего гуся являло собою полый стержень с пористым основанием, перо то должно было быть «ухватистым», дабы удобно «ложилось» в руку при письме. Нужно и правильно его очинить, срезав наклонно кончик пера, – тогда и проявляет свою силу впитывать чернила пористое содержимое самого гусиного пера. И чем сильнее та сила, тем реже приходится писарю либо поэту окунать острый конец пера в чернильницу.

А правильно затачивать перья в пушкинские времена почиталось чуть ли не искусством. Очинить значило заточить кончик пера особым перочинным ножиком. Но заранее следовало обрезать часть бороздки пера, дабы удобно было браться за его стержень, само перо, чтобы обезжирить, выварить в щёлочи, высушить и закалить в горячем песке. И только после всех этих операций приступать к очинке. Вначале срезался наискось конец пера с одной стороны, затем до половины – с другой, а середину полукруглого желобка надрезали острым перочинным ножиком. Искусство очинки состояло и в том, чтобы на кончике пера сделать нужного размера щель для стекания чернил, и сей разрез именовался ощепом или расщепом.

Видимо, далеко не каждый мог мастерски заточить перья, вспомнить хотя бы записку Пушкина, отправленную им со слугой в Тригорское, своей обожательнице Анне Вульф: «Вот, мадемуазель, ещё письмо для моего брата. Очень прошу вас взять его под свое покровительство. Ради Бога, пришлите перья, которые вы великодушно очинили для меня и которые я имел дерзость позабыть! Не сердитесь на меня за это».

Не всякое гусиное перо годилось для письма. Так, к примеру, французский каллиграф Шарль Пальяссон в своём труде «Искусство чистописания…», изданного на исходе восемнадцатого века, советовал брать маховое перо из левого крыла гуся, – второе, третье либо четвёртое от края, так как именно такое перо удобнее для правой руки писаря либо сочинителя.

Пушкин в Михайловском. Художник П. Кончаловский. 1930-е гг.

Гусиное перо, увы, недолговечно, и в 1809 году для облегчения очинки перьев появилась первая машинка. Но у пишущей братии в России успеха она не имела: гусиные перья готовили для письма по старинке.

Перо точно живое существо у Пушкина, наделённое человеческими качествами. Признание двадцатилетнего поэта: «Я не люблю писать писем. Язык и голос едва ли достаточны для наших мыслей – а перо так глупо, так медленно – письмо не может заменить разговора».

И другое его признание: «Перо иногда остановится, как с разбега перед пропастью – на том, что посторонний прочёл бы равнодушно».

Перо, коим творил великий человек, становилось ценным подарком, – так осталась память о присланном Пушкину гусином пере боготворимого им немецкого собрата. Вот что известно было биографу поэта Павлу Анненкову: «…Гёте послал Пушкину поклон через одного русского путешественника и препроводил с ним в подарок собственное своё перо, которое, как мы слышали, многие видели в кабинете Пушкина в богатом футляре, имевшем надпись: “Подарок Гёте”». Написано в те годы, когда ещё сами пушкинские перья не обратились дорогим подарком…

Яркие живые строчки «Из памятных заметок» Николая Смирнова: «Как скоро приезжал он (Пушкин) в деревню и брался за перо, лихорадка переливалась в его жилы, и он писал, не зная ни дня, ни ночи. Так писал он, не покидая почти пера, каждую главу “Онегина”; так написал он почти без остановки “Графа Нулина” и “Медного всадника”. Он писал всегда быстро, одним вдохновением, но иногда, недовольный некоторыми стихами, потом с гневом их марал, переправлял, ибо