Тайны пушкинских раритетов. Предметный мир поэта - Лариса Андреевна Черкашина

людей «екатерининского века», появился на свет, когда его родители не были повенчаны. Когда дело о разводе с Евдокией Ганнибал ещё только рассматривалось в высших инстанциях, в 1736 году Абрам Петрович женился вторично (что почиталось преступлением!) на милой его сердцу Христине. Поскольку жених и невеста принадлежали к разным вероисповеданиям, то и венчание свершилось дважды: в лютеранской кирхе и в православном Преображенском соборе Ревеля[3].

Ко времени второй женитьбы Абрам Ганнибал числился в отставке, но в 1739 году подал челобитную и через два года определён в ревельский гарнизон в чине подполковника артиллерии. А вскоре стал обер-комендантом Ревеля, где заслужил добрую славу честного и строгого начальника.

Так или иначе, но семейная драма, несмотря на полный разрыв супружеских отношений, тянулась мучительно долго. Дело о разводе, положительно для Ганнибала, решилось лишь в 1753 году: жену Евдокию признали виновной и сослали в Староладожский монастырь «в труды монастырские вечно».

Все эти судебные хлопоты, так досаждавшие Абраму Ганнибалу, не помешали ему достичь высокого положения в обществе. И высокого генеральского чина! А тем временем семейство его увеличивалось с катастрофической быстротой: вслед за Иваном явились на свет Елизавета, Анна, Пётр, Осип, Агриппина, Исаак, Яков, Софья.

Пушкин краток: «Вторая жена его, Христина Регина фон Шеберх, вышла за него в бытность его в Ревеле обер-комендантом и родила ему множество чёрных детей обоего пола».

В 1744 году в Ревеле родился третий сын Абрама Ганнибала. Поскольку появился младенец на свет в январе, темнокожий отец решил наречь его Януарием, что на латыни означает название первого зимнего месяца. Но мать новорождённого сему неблагозвучному имени воспротивилась. Вот как писал о том сам Пушкин: «Дед мой, Осип Абрамович (настоящее имя его было Януарий, но прабабушка моя не согласилась звать его этим именем, трудным для её немецкого произношения: Шорн шорт, говорила она, делат мне шорни репят и дает им шертовск имя) – дед мой служил во флоте…»

Так, благодаря несогласию Христины Матвеевны младенец, в будущем флотский капитан и дед поэта, получил иное, библейское имя – Иосиф, в народной же вариации – Осип.

…В ноябре 1741 года на престол взошла императрица Елизавета Петровна. И крестнику отца, «духовному брату» (!) русской царицы, вскоре будут оказаны высочайшие монаршие милости: в январе 1742 года по указу государыни Ганнибал произведён через ранг в генерал-майоры.

«Елизавета, вступив на престол, осыпала его своими милостями», – с благодарностью отметит правнук царского арапа. Позднее, будучи уже генерал-аншефом, Ганнибал исполнял должность главного директора Ладожского канала и кронштадтских укреплений.

Но вот умирает государыня Елизавета Петровна, благоволившая своему крёстному брату, и поседевший генерал-аншеф Ганнибал принуждён уйти в отставку без должных почестей и наград. Знать бы престарелому генералу, что участь его могла быть иной, ведь до падения Петра III оставалось менее трёх недель… На российский трон взошла супруга несчастного императора Екатерина II.

С многочисленным своим семейством Абрам Петрович обосновался под Гатчиной, в имении Суйда и прожил там, «как философ», около двадцати лет.

«Он (прадед) написал было свои записки на французском языке, но в припадке панического страха, коему был подвержен, велел их при себе сжечь вместе с другими драгоценными бумагами», – сожалел Пушкин о невосполнимой потере. Скончался Абрам Петрович на восемьдесят шестом году, в мае 1781-го, а чуть ранее, в середине марта, умерла и Христина Матвеевна. За пять лет до кончины Абрам Петрович составил завещание, – а нажил он значительное состояние, – расписав своим детям, «кому из них каким движимым и недвижимым имением владеть». Более всего желал старый арап, немало повидавший на своём веку, чтобы и после его смерти все дети «находились в непременной братской дружбе».

Памятник Абраму Ганнибалу и его великому правнуку в церковной ограде. Профили царского крестника и поэта на бронзовых ладонях Петра I. Вильнюс. Фотография Л.А. Черкашиной. 2019 г.

Могила свидетеля петровских и елизаветинских времён, увы, не сохранилась, не осталось ни одного и подлинного портрета Абрама Ганнибала, самого чтимого африканца на Руси. А вот фамильные бумаги и раритеты царского арапа, как справедливо заметил первый биограф Пушкина Пётр Бартенев, были «сохранены для потомства гениальным его правнуком, который дорожил малейшею подробностью о своём предке “африканце”».

«И паруса надулись»

Так что присланная в подарок бронзовая чернильница с юнгой-арапчонком, что вальяжно опёрся на якорь (вспомним, что темнокожий дед поэта, Осип Ганнибал, был флотским капитаном!), много о чём могла поведать Александру Сергеевичу.

Так дремлет недвижим корабль в недвижной влаге,Но чу! – матросы вдруг кидаются, ползутВверх, вниз – и паруса надулись, ветра полны;Громада двинулась и рассекает волны.

Какова же дальнейшая судьба новогоднего подарка Нащокина? В роковом январе 1837-го чернильница по-прежнему красовалась на письменном столе в кабинете поэта. Её хранительницей суждено было стать вдове поэта Наталии Николаевне, затем реликвией владел её старший сын Александр. В 1911 году побывавший в гостях у генерала Пушкина корреспондент «Московской вести» видел памятную чернильницу, о чём и упомянул в своей статье.

Прозрачный, легкий дымНосился над тобою,И с трепетом живымВ нем быстрой чередоюСокровища моиНа дне твоем таятся.

От генерала Пушкина по неведомым ныне причинам заветная чернильница «перекочевала» к его сестре Александре. В 1919 году, после кончины Александры Петровны Араповой, реликвия (по её завещанию!) оказалась в Пушкинском Доме. Уже из его стен бронзовый арапчонок «переселился» под крышу родного дома на Мойке, – диковинка вновь заняла знакомое место на рабочем столе поэта…

Иссохшая, пустая,Меж двух его картинОстанься век немая,Укрась его камин.Взыскательного светаОчей не привлекай,Но верного поэтаДрузьям напоминай.

Ах, как пророчески исполнились те строки, – бронзовая чернильница надёжно хранит память о поэте! И – преданнейшем из его друзей Павле Нащокине. Да и сама чернильница с арапчонком давно обратилась из музейного экспоната в символ поэтического вдохновения!

«Полёты» гусиных перьев

Беру перо, сижу; насильно вырываюУ музы дремлющей несвязные слова.Александр Пушкин

Реликвии

Чернильница, даже и столь затейливая, как бронзовая с юнгой-арапчонком, без перьев – ничего не значит! Два гусиных пера, два драгоценных «оглодка», что прежде покоились в ней и чудом дошедшие до наших дней.

Перья гусиные недолговечны, да и Александр Сергеевич особо их не берёг, исписывая да грызя в задумчивости верхушки перьев, пока те не обращались в короткие огрызки. Особенность эту творческого процесса Пушкина, особо в часы вдохновения, подметил ещё Иван Пущин, старый лицейский друг Жанно: «…Везде разбросаны исписанные листы бумаги, всюду валялись обкусанные, обожжённые кусочки перьев (он всегда с самого Лицея писал оглодками, которые едва можно было держать в пальцах)».

И в «Капитанской дочке» Пушкин наделил Петра Гринёва своей милой привычкой: «Я дожидался недолго. На другой день, когда сидел я за элегией и грыз перо в ожидании рифмы, Швабрин постучался под моим окошком. Я оставил перо, взял шпагу и к нему вышел».

Однако уцелели поэтические перья, пострадавшие «в ожидании рифмы» благодаря неблаговидному деянию Наркиза Ивановича Тарасенко-Отрешкова, –