Тайны пушкинских раритетов. Предметный мир поэта - Лариса Андреевна Черкашина

в ногу со временем и, в отличие от кремневых пистолетов француза Лепажа, уже устаревших, его «нащокинские» пистолеты более совершенны, они – капсюльные. В основе их ударной силы отнюдь не искра, что высекалась от удара кремня об огниво, стальную пластину, а капсюль – колпачок или трубочка, начинённая гремучей смесью. Дорожные пистолеты из «Чудо-домика» любовно уложены в футляр из чёрного дерева, обитый шёлком и синим бархатом, где и покоятся доныне в пушкинском музее Петербурга.

Были в ходу и седельные пистолеты: гладкоствольные с кремнево-ударными замками; числились они табельным оружием кавалеристов. Длинные и тяжёлые седельные пистолеты как нельзя лучше годились и для охоты на крупного зверя.

Не единожды приятели, да и знакомцы Пушкина, подмечали его страсть к оружию. Искусство стрельбы требовало постоянных упражнений. Так, в Кишинёве каждое утро поэта начиналось с пальбы из пистолета. Подобно заядлому стрелку, Пушкин беспрестанно упражнялся в стрельбе. Из скупых воспоминаний современников словно само собой складывается мозаичное полотно.

Александр Вельтман, поручик квартирмейстерской части и участник военно-топографической съёмки в Бессарабии (это ему принадлежат слова, обращённые уже к женатому Пушкину: «Ты – поэт, а жена твоя – воплощенная поэзия»), оставил яркие строчки о бытии приятеля-поэта в Кишинёве: «Пробуждаясь от сна, он сидел голый в постели и стрелял из пистолета в стену». Подметил рассказчик и другую странность обстановки молодого поэта: «Все стены его комнаты с голубыми обоями были облеплены восковыми пулями». Впрочем, всё это поручик Вельтман относил к «неизбежным спутникам гениальной молодости».

Точно так же будет поступать и будущий пушкинский герой Сильвио: «Главное упражнение его состояло в стрельбе из пистолета. Стены его комнаты были все источены пулями, все в скважинах, как соты пчелиные».

В Кишинёве же, судя по многочисленным мемуарам, поводов для столкновений у Пушкина было предостаточно. Потому-то и карманные пистолеты всегда имелись при нём: так в октябре 1820-го поэт угрожал ими Фёдору Орлову, а в марте 1822-го – Тодору Балшу. Пушкин вызвал Балша – спатара, приближённого господаря, или, как именовал его поэт, «ясского пана», на дуэль. По счастью, стреляться не стали. И всё потому, что добрейший генерал-лейтенант Инзов, к канцелярии коего и был прикомандирован опальный Пушкин, посадил поэта за ссору с Тодором Балшем под домашний арест. Дабы охладить его юношеский пыл.

Известный нам болванМазуркою, чалмою,Несносной бородою —И трус и грубиян —Побит немножко мною…

После сего инцидента Пушкин утверждал, что отныне не решается ходить безоружным и, смеясь, демонстрировал встречным знакомым свой карманный пистолет, – «гарантию» его чести.

И вновь в Бессарабии чуть было не случилось дуэли со статским советником Лановым, в запальчивости назвавшим Пушкина «молокососом», а тот в ответ припечатал его острым словцом «виносос»!

А чуть ранее разгорелся конфликт с неким французским бароном. Однако, получив картель от Пушкина, барон, зная, что тот метко стреляет из пистолета, выбрал для себя вместо дуэльных пистолетов ружьё, чем немало подивил и повеселил секундантов. От души расхохотался и Пушкин. Мир был восстановлен, и кровопролития не случилось.

Не случилось дуэли и с другим французом, Дегильи, слывшим в обществе подкаблучником. Пушкин не мог отказать себе в удовольствии посмеяться над сей слабостью и, как следовало ожидать, получил оскорбление в свой адрес. Бывшему французскому офицеру вновь послан картель, но… Дегильи отказался принять вызов. Тогда в июне 1821-го Пушкин отправил ему нелицеприятное письмо, а, для памяти, в сердцах набросал карикатуру на Дегильи, изобразив его в неглиже и снабдив сентенцией (на французском) от имени «героя»: «Жена!.. штаны… а дуэль-то моя!.. эх, право, пускай она сама как хочет отыгрывается, раз она играет первую скрипку».

Не стихала пальба из пистолетов и в Одессе, именно там Пушкин завёл массивную железную трость, которую при ходьбе он часто бросал перед собой, дабы «рука была твёрже». Дуэлей не было, но упражнения в стрельбе не прекращались.

И в своём псковском сельце Михайловском не оставлял Пушкин любимого занятия. Доказательством чему рассказ его кучера Петра Парфенова: «А не то дома вот с утра из пистолетов жарит, в погреб, вот тут за баней, да раз сто эдак и выпалит в утро-то». То михайловское стрельбище, где красовалась изрешечённая пулями мишень, находилось за банькой, в укромном месте.

Занятный эпизод: когда в Михайловское нежданно прискакал фельдъегерь с приказом срочно доставить Пушкина в Москву, то, по словам того же Петра Парфенова, события развивались так: «Надо было в Тригорское посылать за пистолетами, они там были оставши; ну, Архипа-садовника и послали. Как привёз он пистолеты-то, маленькие такие были в ящичке, жандарм увидел и говорит: “Господин Пушкин, мне очень ваши пистолеты опасны”. – “А мне какое дело? мне без них никуда нельзя ехать; это моя утеха”».

Свидетельством любимой «утехи» поэта и мемуары его приятеля Алексея Вульфа: «Вы, вероятно, знаете, Байрон так метко стрелял, что на расстоянии 25-ти шагов утыкивал всю розу пулями. Пушкин, по крайней мере, в те годы, когда жил здесь, в деревне, решительно был помешан на Байроне; он его изучал самым старательным образом и даже старался усвоить себе многие привычки Байрона. <..> А чтобы сравняться с Байроном в меткости стрельбы, Пушкин вместе со мной сажал пули в звезду».

Порой не только в звезду, но, возможно, и в… комнатную муху, подобно Сильвио, герою повести «Выстрел»: «Бывало, увидит муху и кричит: Кузька, пистолет! Кузька и несёт ему заряженный пистолет. Он хлоп, и вдавит муху в стену!»

Пистолет пушкинской поры

Вот и Зарецкий из «Евгения Онегина», знаток дуэльного кодекса и педант, удостоен лестных строк:

Бывало, льстивый голос светаВ нем злую храбрость выхвалял:Он, правда, в туз из пистолетаВ пяти саженях попадал…

Как полагал герой Сильвио, и весьма справедливо, – «пистолет требует ежедневного упражнения». Этому правилу следовал и сам автор повести. Верно, украшением его скромного домика в Михайловском служило собранье пистолетов, – быть может, как и у Сильвио, то было «единственной роскошью бедной мазанки».

Вооружён и опасен

Пистолет «вручён» автором и другому своему герою – Германну из «Пиковой дамы». Вот безумец, желающий выведать роковой секрет, проникает в особняк старой графини Анны Федотовны Томской, пряча до поры до времени своё оружие. Однако все страстные мольбы Германна «назначить… эти три верные карты» не произвели на старуху-графиню должного действия:

«Графиня молчала; Германн стал на колени.

– Если когда-нибудь, – сказал он, – сердце ваше знало чувство любви, если вы помните её восторги, если вы хоть раз улыбнулись при плаче новорожденного сына, если что-нибудь человеческое билось когда-нибудь в груди вашей, то умоляю вас чувствами супруги, любовницы, матери, – всем, что ни есть святого в жизни, – не откажите мне в моей просьбе! – откройте мне вашу тайну! – что вам в ней?.. Может быть, она сопряжена с ужасным грехом, с пагубою вечного блаженства, с дьявольским договором… Подумайте: вы