Исповѣдь смѣновѣховца - Валериан Вячеславович Патек

и отправлялось… Конечно, въ «Континенталь»!

А тамъ знали, что и куда пришить, чей почеркъ къ какому дѣлу приклеить.

И не одинъ случайный кліентъ «Новой России» недѣлями выжидалъ или напечатанія своей какой либо обывательской жалобы, или возврата рукописи, а затѣмъ смущенно поворачивалъ оглобли назадъ.

Становилось яснымъ одно:

— Редакція выполняла послушно роль филіальнаго и легальнаго отдѣленія «Чека».

Было ясно, что почерки этихъ кліентовъ служили большевикамъ свою службу: и при перепискѣ съ родными, и при перлюстраціи и, можеть быть, при поддѣлкѣ подписей къ воззваніямъ.

…………………………………………………………………………………………………………………

Да, нехорошая атмосфера царила въ редакціи «Новой России».

И всякій, попадавшій туда въ качествѣ «спеца», сначала кряхтѣлъ, почесывался, а затѣмъ, закрывъ глаза, сломя голову, окунался въ это зловонное болото доносовъ, провокаціи и подхалимства.

Окунался и дѣлалъ то, что полагается совѣтскому «журналисту»: изъ двухъ безграмотныхъ строкъ чьего то анонимнаго доноса стряпалъ фельетонъ, выворачивалъ изъ эмигрантскихъ газетъ случайные промахи, а все это «раздѣлывалъ подъ орѣхъ», рабски заглядывая въ глаза редактору:

— Ну, какъ, — похоже?

Статья оказывалась написанной совсѣмъ «по совдепски», печаталась, а «журналистъ»… подсчитывалъ построчныя стотинки и заносилъ мысленно въ книгу «Чеки» еще одну лишнюю индульгенцію для своего безопаснаго возвращенія въ Россію:

— Неужто, послѣ такой статьи, разстрѣляютъ: и свое прошлое оплевалъ, и Врангеля облаялъ, и Троцкому сапогъ въ статьѣ поцѣловалъ?

……………………………………………………………………………………………………………………

До чего быстро и омерзительно просто происходилъ процессъ моральнаго разложенія смѣновѣховствующихъ журналистовъ въ этой, съ позволенія сказать, редакціи, свидѣтельствуетъ слѣдующій фактъ:

Во время всеобщей тревоги за судьбу Цѣпляка, а затѣмъ и патріарха Тихона, одинъ изъ новоиспеченныхъ журналистовъ, недавній корректоръ «Русскаго Дѣла», В. Холодковскій, угодливо заглядывая въ глаза «начальству», вдохновенно бросалъ.

— Разстрѣлять… Я не понимаю, чего они тамъ еще раздумываютъ?

Еще такъ недавно примѣрнѣйшій юноша, сынъ хорошей профессорской семьи и доблестный офицеръ въ страдные дни Крымскихъ боевъ, Низяевъ, занявъ «постъ» предсѣдателя студенческой группы С. С. С. Р. заграницей, появившись впервые въ софійскихъ ресторанахъ въ сопровожденіи матерыхъ совнародцевъ, уже щеголяя мастерской матерщиной, этимъ самымъ демонстрировалъ свою полную подготовленность къ воспріятію новыхъ «вѣхъ»…

Было грустно и жутко.

«Работать» становилось все тяжелѣе, и тяжелѣе даже въ качествѣ «спеца», а мысль о возвращеніи домой съ каждымъ днемъ становилась нелѣпѣй:

— Если здѣсь такъ омерзительно гнусно, то что же дѣлается тамъ, на нашей несчастной родинѣ, гдѣ каждый весь, и тѣломъ, и душой — въ рукахъ этихъ жуткихъ, потерявшихъ человѣческій обликъ, людей? — думалось съ каждымъ днемъ все чаще и чаще.

— Уйти, бѣжать отъ нихъ! — стучало въ сердцѣ, но это было невозможно:

Переговоры съ представителями бѣлой колоніи о визѣ на выѣздъ изъ Болгаріи кончались неудачей, а во времена режима Стамболійскаго они, «совдепщики», были сильны и могли расправиться съ «отступникомъ», какъ угодно и гдѣ угодно.

И приходилось, скрѣпя сердце, тянуть подлую лямку совѣтскаго «журналиста»…

Работать при такомъ душевномъ раздвоеніи было невыносимо, и какая то отчужденность всей «редакціи» отъ меня замѣчалась и чувствовалась довольно ясно.

Я былъ среди нихъ «чужимъ».

Выходъ пришелъ совершенно неожиданно. Вернулся изъ поѣздки въ Россію, покойный нынѣ, А. М. Агѣевъ, съ которымъ я уже ранѣе былъ знакомъ, и приглашаетъ меня къ себѣ въ качествѣ личнаго секретаря.

Необходимо нѣкоторое отступленіе въ моемъ разказѣ. До его отъѣзда въ Россію, я ему передалъ за своей полной подписью для напечатанія стихотвореніе о «Странѣ одной», очень мрачнаго и пессимистическаго характера, заканчивающееся слѣдующими строками:

И нынѣ нѣтъ надеждъ… И проблеска нѣтъ вѣрѣ: Все смылъ съ лица земли безцѣльный ураганъ?.. Почто Ты, Господи, закрылъ святыя двери?.. Почто Ты, Господи, въ такой безкрайней мѣрѣ Благословилъ печали океанъ?

— Стихи очень мнѣ понравились, — говорилъ мнѣ А. М. Агѣевъ, — они искренно производятъ впечатлѣніе, но вы понимаете сами, что намъ такихъ вещей печатать нельзя… ну, да мы еще съ вами поговоримъ.

Предлагая мнѣ работу въ качествѣ личнаго секретаря, онъ мнѣ сказалъ:

— Мнѣ о васъ много говорилъ Григорий Раковскій[5]. Давайте работать вмѣстѣ. Познакомимся поближе, будемъ друзьями и будемъ довѣрять другъ другу. Работы у меня много. Предстоитъ тяжелая борьба. Потомъ разскажу. Какъ вы находите Казмина (бывшаго редактора газеты «На Родину»)? — вдругъ неожиданно спросилъ онъ.

— Казминъ, по моему, — прямо и откровенно сказалъ я, — человѣкъ совершенно аморальный. Мнѣ съ трудомъ удалось уговорить Ивана Лукаша не устраивать скандала: Лукашъ хотѣлъ дать ему публичную пощечину за кражу у него цѣнныхъ серебрянныхъ вещей, и долларовъ въ Тырново, гдѣ онъ Казмину далъ пріютъ.

— А исторія съ кражей лиръ въ Константинополѣ — это вѣрно? — спросилъ меня Агѣевь.

— Я слышалъ отъ многихъ, но въ то время я уже выѣхалъ изъ Константинополя, почему и не берусь утверждать, — отвѣтилъ я.

— Что изъ себя представляетъ Гавриловъ — Терской? — спросилъ онъ опять меня. — Онъ журналистъ?

— Да, я знаю его какъ журналиста по Ростову.

— Пишетъ совсѣмъ неважно… А Миронова вы знаете?

— Знаю.

— Дрянцо порядочное! — рѣшилъ самъ Агѣевъ и отрывисто продолжаль: я пріѣхалъ сюда съ большими полномочіями и буду занимать большой постъ: предстоитъ серьезная борьба. Но мы возьмемъ все въ свои руки. Газету буду вести я самъ. Всѣ статьи мы будемъ готовить съ вами вдвоемъ. Я вамъ разскажу въ чемъ дѣло. Эти дни я занятъ страшно, а вотъ черезъ недѣльку все урегулирую, и тогда начнемъ. Итакъ, готовы работать со мной?

Я согласился.

— Ничего… продолжалъ Агѣевъ, — ваша работа къ вамъ подойдетъ. Ваша совѣсть не пострадаетъ. Потомъ разскажу… У меня богатый матеріалъ и книги изъ Москвы, покопаетесь — все узнаете.

— Ну, какъ въ Россіи?

— Очень много впечатлѣній. Долго говорить… Еще наговоримся. А въ Россіи люди привыкли ко всему. Я подходилъ къ группамъ на улицѣ и слышалъ, какъ открыто ругаютъ совѣтскую власть, а тутъ рядомъ стоитъ чинъ «вохры» и ничего… спокойно. Я только старался не ввязываться въ разговоры… вѣдь для меня это страшно было, а тамъ привыкли.

— Скажите откровенно, Александръ Михайловичъ, — спросилъ я,