Пойдем со мной. Жизнь в рассказах, или Истории о жизни - Анна Елизарова

Я пропетляла мимо кучи железного хлама в ее дворе (родители Вероники занимались приемкой металла) и нырнула под оплетенный виноградом навес, где меня с полной обоймой лаков уже ждала красавица Вероника.

– Можно личный вопрос?

Вероника кивнула, старательно нанося на мои подпиленные ногти темно-синий лак.

– Ты его специально оставила или уже выбора не было? – я указала глазами на ее живот, не догадываясь, что режу мясо тупым ножом от столового прибора. В тот момент тактичность явно изменяла мне с кем-то другим.

Вероника взглянула на меня, как на дурочку. В ее взгляде читалась Женщина и горький опыт первой любви. А я… Что я? Я в настоящих вещах еще ничего не смыслила.

– Вот если я тебе сейчас руки отрежу, ты дальше жить сможешь?

Я опешила, а Вероника продолжила. Сколько боли было в ее бархатных глазах!

– А я отвечу тебе: сможешь. Только зачем? Ты хоть осознаешь, насколько они тебе нужны? А я осталась и без рук, и без ног, Ань. Вот так я люблю Вадима. Да, несмотря ни на что! Он во мне. Я не знаю, как это объяснить… Я чувствую себя с ним единым целым.

– Но я спросила о ребенке…

– А ребенок это и есть Вадим. Он плод нашей любви – так я его вижу. С первой секунды, когда я узнала о беременности, я поняла, что жизнь без этого ребенка не будет иметь никакого смысла. И так же я подумала о Вадиме, впервые его увидев.

Внезапно Вероника предложила мне съездить в кафешку с танцполом под смешным названием «Петушок», и я согласилась. Нас отвез мой отец. Мы протусили там часа три, пока папа гонял чаи у бабушки в гостях. Вероника танцевала, вертя своим внушительным животом так самозабвенно, что я начала бояться, как бы ребенок из нее вот-вот не вылетел. Переживая, я смотрела только на ее живот. Вероника не смотрела ни на кого. В каждом движении был порыв отчаяния. Плевать на все. Она не сожалеет. Привет, молодость, привет.

* * *

Через два года, возвращаясь с вечерней прогулки с приятелем, я застала парня моей подруги в кустах с… Вероникой. Они целовались. Подвыпившая красавица отвернулась. После родов она немного поправилась, а глаза… они были потеряны, несчастны. Мы не стали развивать неловкую сцену и тронулись дальше.

После тот паренек долго заглядывал мне в глаза, как невинный песик, и был самой любезностью. Я не рассказала подруге – для той, что являлась мне почти сестрой, это был бы ужасный удар. Да и имела ли я право влезать? До сих пор мучаюсь с ответом. По прошествии лет я понимаю, что все-таки стоило рассказать.

* * *

Мальчишка Вероники подрастал и в три года стал вылитым папой. Вадим как-то увидел его. В молодом человеке шевельнулась отцовская ответственность… Так они стали жить в городе вместе. Да, Вероника его простила. Но что-то навсегда сломалось в их королевстве кривых зеркал, и через два-три года они окончательно расстались.

Прошло какое-то время. Вероника вышла замуж и уехала жить в столицу. Там у нее родилось еще два мальчика. Оба красавцы, но старший самый впечатляющий. Она заметно поправилась, и жизнь ее порою била, но… Она счастлива. Я вижу это по ее бархатным, добрым глазам. В них все еще цветут наивность и весна. И долгая, красивая печаль, что пахнет яблоневым цветом. Ведь цветение весны так быстротечно и прекрасно! Как и жизнь наша, хоть бывает и трудною. Но мы стараемся. Несмотря ни на что.

P.S. А старший сын Вероники оказался вундеркиндом и в этом году оканчивает школу для одаренных детей.

Не как все

Все мои молочные зубы один за одним были выбиты одноклассниками. В начальных классах я была не просто изгоем, которого никто не замечает. О, нет, это было бы счастьем… Меня ненавидели. Каждый считал своим долгом избить меня, потому что я была виновата во всем дерьме, которое случалось в их никчемных жизнях. Я никогда не давала сдачи. Мне было жаль лупить их в ответ, я не могла заставить себя причинить кому-то боль.

Все началось еще в детском саду. Я была замкнутой, необщительной и очень тихой. Слишком замкнутой и тихой. Я не играла ни с кем из ребят, но до сих пор помню, как мое детское сердце невыносимо нуждалось хоть в чьем-то душевном тепле… Я просто не могла, не умела и не знала, как переступить в себе тот порог отчуждения, как перекинуть мостик на другой берег реки… Реки, которая отделяла меня от родителей и всей остальной вселенной. Я была маленьким социофобом, которого никто не замечал, а я так хотела, чтобы мне протягивали дружеские руки!

Первая моя попытка влиться в общество произошла там же, в детском саду. Я закрылась в шкафчике после прогулки. Я хотела, чтобы заметили мое отсутствие, чтобы меня искали, и обрадовались, когда нашли, и пожурили немного… Но моей пропажи никто не заметил. Все пообедали без меня и улеглись в постели, а я, голодная и всеми забытая, просидела в том шкафчике часа два, пока няня случайно не услышала мои всхлипывания, когда мыла полы.

Вторая моя попытка привлечь к себе внимание была более яркой – я начала кричать и плакать из-за какой-то ерунды, и воспитатель, устав вникать в суть проблемы, заперла меня на полчаса в туалете. До сих пор помню, как я орала и пыталась выломать ту белую дверь. Мне кажется, воспитатель была права – на каждую истеричку сил не наберешься… До самого выпуска я ненавидела детский сад и каждое утро по дороге туда плакала.

Возможно, в школе мою замкнутость воспринимали как враждебность, а, может, они просто чувствовали, что я никогда не дам сдачи… Я никому не жаловалась, даже родителям. Мама с папой любили меня, но очень много работали и каким-то образом ничего не замечали. Мое тело постоянно было в ссадинах и синяках, а рот полон крови от выбитых зубов. Но однажды меня избили очень сильно. Обо всем узнали родители и учителя. Был скандал. В четвертом классе меня перевели в другую школу. Мне, наконец, повезло. Никто меня не трогал, дети были дружелюбными и спокойными, и появились даже зачатки первой дружбы.

Лет с десяти я начала крепко дружить с двумя одноклассницами. Они были