Под зонтом в Токио. Фрагменты японской жизни - Фабио Себастьяно Тана

кто лишил ее любимого мужчины, облачив его в одежды самурая и отправив в Эдо; того, кто заставил ее пойти в услужение к американцу волшебным «все ради нашей страны». Того, кто, преодолев дипломатический кризис, сделал карьеру и получил важный пост при новом уже правительстве Мэйдзи. С тех пор прошло тридцать лет, и за все это время ни разу Синдзиро не попытался объяснить жителям Симоды, почему она отправилась в резиденцию Харриса, что заставило ее сделать это. Окити ненавидела Ису.

Рассказывают, что никто не хотел заниматься ее похоронами, пока настоятель маленького храма Хофукудзи не сжалился над телом несчастной женщины. Посещение этого храма стало теперь обязательным для всех тех, кто чтит память Окити. Помимо могилы, там была устроена небольшая музейная экспозиция, отчасти составляющая конкуренцию музею в Гёкусэндзи. Здесь можно увидеть манекен, изображающий печальную Окити в розовом кимоно с зимними пейзажами, предметы, которые могли ей принадлежать, бесчисленные афиши фильмов и пьес, посвященных ей. Главная достопримечательность экспозиции – фотография, на которой запечатлена девятнадцатилетняя Баттерфляй из Симоды во всей своей юной красоте. Согласно версии, принятой в Хофукудзи, снимок сделал некий фотограф из Симоды в 1860 году, а после подарил храму. Но кое-что не сходится: черты лица отдаленно напоминают европейские, а прическа западного стиля с пробором посередине вошла в моду лишь много лет спустя после той даты. Тайна покажется еще более интересной, если отправиться в музей фотографии в Йокогаме, где выставлен практически идентичный портрет девушки. Нет сомнений, что на фотографиях один и тот же человек, к тому же экспертиза показывает, что снимки сделаны после 1870‑х годов, когда Окити было уже около тридцати, и красота ее, предположительно, увяла. Любопытно, что именно в Йокогаме, стараниями итальянского фотографа, впервые в Японии стала популярной техника ретуширования и раскрашивания фотографий вручную. Снимок, выставленный в музее города, озаглавлен: «Дочь чиновника». В 1880–1890‑х годах это изображение пользовалось огромным успехом, превратившись в классический омиягэ, который привозили друзьям и родственникам.

Наиболее убедительная гипотеза заключается в том, что фотография из Хофукудзи – это всего лишь нераскрашенная версия портрета из Йокогамы. Выходит, девушка на фотографии могла быть просто дочерью какого-то анонимного чиновника, если не самого итальянского фотографа. Но вневременное измерение, в котором продолжает жить Окити, – это измерение мифа и чувства: если люди хотят, чтобы то бледное лицо с нежным взглядом было лицом Окити, то, значит, нет никаких причин полагать иначе.

Поезд и зимородок

Расписание, моя любовь

Если вы спросите, в чем же величайшее достоинство японских железных дорог или что, к примеру, более всего отличает их от многих и многих других, то мы ответим просто и коротко: пунктуальность.

Но можно пойти и дальше этого банального преимущества, которое, впрочем, вызывает тревогу у тех, кто приезжает из стран, где поезда ходили по расписанию когда-то в незапамятные времена. И тогда ответ будет другим, неожиданным и свободным от любых политических и культурных предрассудков: лучшее в японских поездах – это сиденья, которые можно поворачивать как хочешь, создавая своеобразные крохотные «салоны» для пассажиров, желающих пообщаться, или же, напротив, закрытые секции, что гарантирует спокойствие и уединение. Кроме того, разумеется, тот, кто плохо переносит вибрации и покачивания, всегда может сесть по ходу движения вагона. И, что особенно важно, каждый пассажир вправе выбрать способ любования пейзажем за окном, ибо это – более всего прочего – влияет на восприятие путешествия. Потому что, как легко и пронзительно написала Вивиан Ламарк, если сидишь против хода, видишь жизнь, что ускользает прочь, но по ходу движения видишь ту, что идет навстречу. В зависимости от угла зрения, путешествие проходит под знаком воспоминания или же надежды, становится бегством или погоней, долгим погружением в прошлое или взглядом – пусть и мимолетным – в будущее. Изначальная особенность всех поездов, столь простая и столь сложная, – преобразовывать статичный пейзаж за окном в подвижную картинку, а движение, что по праву принадлежит пассажиру в бегущем вагоне, – в кажущуюся статичность. Эта путаница между динамикой и покоем в немалой степени способствует изменению самого восприятия времени, создает то, что Мишель Фуко определяет как гетеротопии – пространства подвешенности, где время и жизнь замирают, где сознание и бессознательное получают возможность соприкоснуться.

Масаё Коикэ, поэтесса, высоко ценимая и специалистами, и широкой публикой, так интерпретирует это искажение:

Пока поезд движется, мы не можем ничего поделать, даже если бы и захотели сойти, это было бы не так-то просто. Как бы мы ни суетились, мы все равно окажемся на следующей станции. Время, что тянется от одной станции до другой, по достижении пункта назначения исчезает. Это время, которое не пускает корней ни в одной части нашего бытия и о котором нельзя сказать ничего, кроме того, что это – таинственный промежуток.

Другие поэты называли такое время, не пускающее корней, параллельной, или «заместительной жизнью». И в этой параллельной жизни Коикэ предлагает читать стихи. Идея настолько прекрасная, что она захотела дать своему сборнику название «Стихи для чтения в пригородном поезде» (Tsūkin densha de yomu shishū).

Параллельной жизнью является и та, что проводит в поезде бродяга, похожий на того, из романов Стейнбека. Для таких неприкаянных движение было будто бы навязано судьбой, и люди запрыгивали в товарные вагоны, позволяя себя везти куда угодно, словно поезд был дрейфующей лодкой. В Японии бродяжничество имеет куда более давние корни, чем в Америке. Вспомнить хотя бы странствующих поэтов, монахов, ронинов, становившихся бандитами или наемными убийцами. Скитальчество составило глубоко укоренившийся миф в культуре и литературе, превратилось в конечном итоге в способ осмысления жизни, задолго до того, как был изобретен поезд. Скорее уж скорый состав прошелся по нему и едва не убил, потому что железная дорога всегда сопровождается идеей пунктуальности и точности. В Японии тот, кто садится в поезд, знает, куда он едет. Просто не может не знать. И конечно, он в курсе – до минуты – о времени прибытия.

Многие годы свидетелем и вестником той пунктуальности и точности было железнодорожное расписание. Нет, речь не о нынешней электронной информационной системе, дающей, безусловно, полезные и надежные, но фрагментарные ответы на конкретные вопросы. Прежнее расписание воспринимали как попутчика – скромного и непритязательного, так что его можно было сунуть в карман или в сумку, если, к примеру, пассажир предпочитал ненавязчивого и немногословного спутника, но весьма содержательного, способного рассказать едва ли не обо всем на свете. В обоих случаях расписание было объектом «страстного» чтения.

У железнодорожных расписаний тоже есть свои преданные читатели, и число таких читателей, к коим принадлежу и я, вовсе не малое.

Таково начало книги Сюндзо Мияваки «Двадцать тысяч километров железнодорожного расписания» (Jikokuhyō nimankiro), которая в 1978 году получила премию за документальную литературу. Это одновременно смешное и трогательное повествование о путешествиях, в которых железнодорожное расписание становится евангелием, дарующим неоспоримые истины. А если есть евангелие, то должна быть и религия. И это – «кандзё», адепты которой называются «тэцу», то есть поклонники поездов. «Кандзё» в переводе означает нечто вроде «идеального путешествия» и, как правило, заключается в том, чтобы проехать по всем существующим в Японии железнодорожным веткам. Впрочем, есть и упрощенная версия этого подвига, ограниченная линиями железных дорог JR (JNR до разделения по операционным секторам и приватизации, произошедшей в 1987 году). Сегодня вся сеть превышает 27 тысяч километров, но сложность совершения «кандзё» обусловлена не столько протяженностью полотна, сколько тем, что существует огромное количество второстепенных линий – небольших и совсем крохотных. Более того, в такой стране, как Япония, находящейся в непрерывном развитии, одни линии