Под зонтом в Токио. Фрагменты японской жизни - Фабио Себастьяно Тана

себе прочное и безопасное жилище со стенами в стиле намако, распространенном под конец периода Эдо в Симоде, как и на всем полуострове Идзу. Такой дом надежно бы защитил семью от ветров, дождей и даже пожаров. Маленькая Окити, однако, достойно выдерживала испытания непогодой и бедностью и росла, становясь все красивее. Возможно, это единственный момент, в котором единодушно сходятся все ее жизнеописания. В конце концов, кто бы и что дальше про нее ни писал, но про красоту в таком контексте нельзя не упомянуть. Скорее всего, отец умер, когда Окити была еще ребенком, и мать, оказавшаяся на грани нищеты, отдала дочь в семью, в которой девочек готовили к работе гейшами. Потом, вероятно, не завершив обучения, Окити начала выступать на публике: она играла на сямисэне и танцевала. В этом искусстве, по-видимому, девушка и правда превосходила многих и была едва ли не лучшей в городе. Ее коронным номером считалась баллада «Ворон на заре» (Ake no karasu).

Ворон не так уж и страшен,

и крик его на заре бывает нежным,

иногда – ранний, иногда – запоздалый.

С кем барышня провела ночь,

вот от чего зависит, как на рассвете закричит ворон.

Очевидно, что многие так или иначе знали Окити. Известность пришла к ней в то самое время, когда облик ее родного города полностью поменялся. Отныне Симода – не забытая рыбацкая деревушка: она превратилась, а точнее сказать, вернулась к статусу процветающего городка, где торговцы (и, гораздо в меньшей степени, рыбаки) вели успешные дела, наполняя пространство суетой, движением, шумом. Симода сменила и административный статус, перестав быть отдаленным владением даймё, которого в этом поселении интересовало только одно: как бы побольше собрать налогов. Теперь же она стала префектурой, напрямую управляемой сёгуном. Все это заслуга Перри, и именно поэтому сегодня в городе то и дело что-то напоминает об американском коммодоре: в порту, например, стоит его бронзовый бюст, также здесь есть музеи, посвященные прибытию американцев в Японию, а уж в этих музеях – превеликое множество портретов, открыток, автографов Перри, его имя – даже в названии одной из красивейших улиц города, вдоль которой растут ивы, отражающиеся в канале. И на той улице – множество сувенирных магазинов и опрятных домиков – тех самых, в стиле намако, как в старые времена.

История Симоды и в самом деле являла собой череду внезапных взлетов и падений. Первая крупная перемена была обусловлена решением Токугава сделать Эдо сёгунской столицей. В результате Симода со своим хорошо защищенным портом стала важнейшим укрытием во время шторма для судов, курсировавших между Осакой и Эдо. Вскоре после этого настали небывалые для города времена: Симоду выбрали контрольным пунктом для всех грузопотоков, направлявшихся в Эдо. Власти решили установить контроль за перемещением людей и товаров на море, подобный тому, какой уже существовал на сухопутных дорогах. Отныне все суда должны были останавливаться в Симоде, и остановка эта могла затянуться надолго, поскольку чиновники, отвечавшие за досмотр, никогда особенно не торопились. Каждый день, проведенный в порту, подразумевал уплату пошлины, к тому же застрявшие в Симоде сходили на берег и совершали покупки, дополнительно пополняя городскую казну. Говорили, что джонки и лодки так теснились в заливе, что по ним можно было пройти, словно по мосту.

Ил. 6. Ксилография Т. Саюмэ, 1933

Открытие в те годы золотого рудника подняло благосостояние и процветание города на новую высоту. Однако спустя некоторое время золото иссякло, а что еще хуже – в 1720 году контрольный пункт перенесли в Урагу, гораздо ближе к Эдо. Это обернулось настоящей катастрофой, и в итоге большей части самураев-чиновников и торговцев разрешили переехать в Урагу. В помощь Симоде остались только штормовые ветра, которые – особенно зимой – вынуждали рыбацкие суда стоять на якоре в порту. Если во избежание крушения экипажи этих судов выбрасывали за борт свой груз – практика дозволенная, но часто скрывавшая кражи и мошенничества – выгода для Симоды и ее жителей оказывалась весьма немалой. Так, во всяком случае, повествует об этом Норио Такэока в своей беллетризованной биографии Окити – «Повесть об Окити-чужестранке» (Tōjin Okichi monogatari), опубликованной в 1962 году.

Порт Симоды всегда был безопасной гаванью: в тайфуны и штормы рыбацкие суда находили укрытие в этих водах. В те времена нередко можно было услышать: «Так то шторм виноват! Чтобы спасти судно, мы выбросили в море весь свой товар!» Дело обходилось без привлечения к ответственности капитана торгового судна, но часто случалось, что моряки, сойдя на берег, распродавали ростовщикам города товары, которые им были доверены, а потом – многие из них – оставались в Симоде жить.

Все эти моряцкие хитрости привели к тому, что девушки Симоды – горожанки или из окрестных деревень – приобрели двусмысленную репутацию порой слишком щедрых и слишком гостеприимных хозяек. Одна из тогдашних баллад сообщала, что «в Симоде нет нужды бросать якорь. Удержать корабль в порту сможет звук сямисэна в руках гейши». Другая же песня, которую до сих пор поют в городе, предостерегает: «Не задерживайся надолго в Симоде на полуострове Идзу, ибо опустеет твой кошелек».

Новый всплеск отношений с иностранцами стал следствием прибытия Перри. События те хорошо известны. Коммодор, представ перед правительством в Эдо, шесть месяцев спустя, в феврале 1854 года, вернулся и быстро добился открытия для американских кораблей двух портов: первый – на отдаленном Хоккайдо, востребованный разве лишь китобойными судами; другой – на приемлемом расстоянии от сёгунской столицы – в Симоде, которая таким образом стала городом, где решались судьбы нации. Перри, этот рыжеволосый иностранец, изображенный на карикатурах, точно здоровенный детина, по-обезьяньему покрытый волосами, был предельно ясен. Итак, в течение восемнадцати месяцев в Японию должен был прибыть генеральный консул. Предполагалось, что проживать он будет в Симоде и при его участии Япония и Соединенные Штаты подпишут полноценный торговый договор и установят регулярные дипломатические отношения.

Прибытие первых американских и русских кораблей с экипажами, а также приезд в город полномочного американского представителя, имеющего прямую связь с Эдо, и его многочисленного штата привнесли в Симоду заметное оживление. Власти в свою очередь отреагировали на эти изменения, приказав старостам поселений следить, чтобы при высадке иностранных моряков «все двери были заперты», «все товары спрятаны» и, прежде всего, «женщинам было запрещено покидать дома и ходить смотреть на корабли».

Трудно представить, что кто-то особенным образом соблюдал эти предписания, и, уж конечно, их нарушила Окити. Официально она, как и ее мать Кива, были прачками на службе у экипажей, прибывавших в Симоду. Однако в те времена существовала широко распространенная практика называться прачками, чтобы скрыть совершенно иные способы заработка. Впрочем, есть существенная разница между тем, чтобы развлекать моряков, и тем, чтобы стать наложницей американского генерального консула. Именно в контексте этой разницы и разворачивается драма Баттерфляй из Симоды. Здесь нет даже намека на двусмысленность отношений между Пинкертоном и Чио-Чио-сан. Здесь нет детей, которых можно было бы бросить или увезти в Америку. Кроме того, стоит обратить внимание на временной разрыв почти в пятьдесят лет между событиями в Симоде, начавшимися в 1857 году, и событиями в Нагасаки, которые, как гласит либретто Иллики и Джакозы, происходят «в наше время», то есть в первое десятилетие XX века. Кроме того, важен и тот факт, что Симода лишь два-три года как увидела высадившихся на ее берег невежественных гайдзинов, что едят мясо и топчут татами в сапогах, и еще не привыкла сносить их грубость и высокомерие, тогда как Нагасаки отточил свою восприимчивость и понимание механизмов взаимодействия с чужеземцами благодаря трехвековому опыту.

Одним словом, земляки Окити в своем подавляющем большинстве относились