Под зонтом в Токио. Фрагменты японской жизни - Фабио Себастьяно Тана

к иностранцам с предубеждением и даже некоторой враждой. У них не было ни сил, ни смелости предпринимать что-то против чужаков, да к тому же власти, сознавая, что единичные акты насилия могут стать casus belli, защищали гостей и грозили судом всякому, кто посягнет на их жизнь. Что ж, местным ничего не оставалось, как вымещать зло на той, кто, по их мнению, скрашивала дни американца, виновного – из‑за этих «проклятых» Неравных договоров – в унижении их страны. Они принимали за правду ту версию событий, которая более всего отвечала их эмоциональным порывам, пренебрегая неопределенностью, опутавшей отношения между Окити и Харрисом.

По прибытии в Японию Харрис был суровым замкнутым ипохондриком средних лет, не готовым приспособиться к гастрономическим обычаям принявшей его страны. Подлинно эпических масштабов достигла его дипломатическая битва с японскими властями за возможность каждое утро иметь свежее молоко. Но, поскольку в Японии никто не пил молока и не занимался его производством, Харрису пришлось просить привезти ему корову и обустроить для нее хлев. Несмотря на сопротивление японских коллег, которые никак не могли понять, почему вопрос молока был для него так важен, он сумел одержать победу в этой битве. Сегодня об этом эпизоде напоминает Гёкусэндзи – храм, который стал резиденцией Харриса, а также местом размещения американского консульства. У входа в небольшой музей, посвященный Харрису и расположенный рядом с Гёкусэндзи, выставлен любопытный барельеф с изображением коровы. На табличке указано, что именно здесь и берет свое начало производство молока в Японии.

Впервые Харрис направился в Гёкусэндзи спустя несколько дней после прибытия к берегам Японии на корабле «Сан-Хасинто». Он намеревался посетить могилы похороненных здесь четырех американцев, членов экспедиции Перри. О том маленьком кладбище, спрятанном среди деревьев, нам известно благодаря литографиям Вильгельма Гейне: ему было поручено документировать миссию Перри в Японии. Литографии тогда предпочитали дагеротипам, для которых требовалось слишком длительное время экспозиции. На одной из его работ, за могилами, виден залив со стройными черными кораблями на якоре. Другая же литография, выставленная в музее, посвященном Харрису, иллюстрирует интерьер общественных бань, считавшихся одной из главных достопримечательностей Симоды. Вот как пишет об этом Норио Такэока: «В Симоде, в районе, который тогда назывался Харамати, в то время существовали общественные бани смешанного типа – для женщин и мужчин. Они всегда были переполнены. На втором этаже – там, где посетители раздевались, были обустроены также комнаты для отдыха и приятного времяпрепровождения. Бани в Харамати можно назвать местом социальных связей: здесь говорили о делах, договаривались о любовных свиданиях, обменивались сплетнями. <…> …в действительности же очарование Симоды зависело от сакэ, от потраченных денег, от присутствия девушек, и, несомненно, свой особенный вклад вносили те смешанные бани».

Сразу после описания бань Такэока представляет одного из персонажей – Хендрика Конрада Хёскена. Он был переводчиком Харриса, незаменимым для консула помощником как в самых обыденных житейских вопросах, так и в дипломатических переговорах, а следовательно, являлся во многом ключевой фигурой этой истории. Про Хёскена стоит знать главное: во-первых, он голландец, и с японцами, привыкшими отождествлять иностранцев именно с выходцами из Нидерландов, он говорил на своем родном языке, в то время как с Харрисом общался по-английски и на английском же получал от него инструкции; таким образом, его работа заключалась в двойном переводе. Во-вторых, он был столь же юн и движим страстями, сколь его работодатель воздержан и немолод.

Рассказывают, что Хёскен, прибыв в Симоду, довольно скоро обнаружил те бани и каждый вечер тайком ходил туда из Гёкусэндзи, чтобы поразглядывать женщин; а однажды он едва сумел избежать погони разъяренных рыбаков.

На изображении Хайне мы видим вместе многих обнаженных мужчин и женщин; однако сама купальня отсутствует. Зал скорее походит на пространство, где люди раздевались, демонстрируя тела. Закрадывается предположение, как писал Акира Накано, автор книги «С какого времени мы начали стыдиться обнаженного тела?» (Hadaka wa itsu kara hazukashiku natta ka), что Хайне совершил ошибку, спутав лупанар с «настоящими» общественными банями.

Что же до Харриса, то, помимо посещения кладбища, у его была и другая причина для поездки в Гёкусэндзи: осмотреть место, которое старшины Симоды предназначили под его резиденцию. Гёкусэндзи – храм, основанный школой Сингон, а затем перешедший к дзэнской школе Сото, с момента прибытия в город Перри несколько преобразился, превратившись в нечто вроде гостевого дома для иностранцев. Местные власти считали его идеальной локацией для гостей, поскольку он располагался близ порта, но уже в деревне Какисаки, а значит, вдали от суетного центра Симоды. Харрис счел Гёкусэндзи достаточно удобным и чистым, защищенным от холодных океанских ветров – словом, размещением он оказался доволен, во всяком случае, здесь было определенно лучше, чем в другом храме – Рёсэндзи, где Перри прежде советовал ему поселиться. Однако же этот храм был будто открыт всем ветрам, и после шторма, казалось, от него ничего не останется.

Причины, по которым Харрис выбрал Окити, являются важной деталью ее истории, и подтверждают гипотезу – к слову, единственную основанную на реальных документах, а не на последующих домыслах – о том, что консул очень беспокоился о своем слабом здоровье и что весной 1857 года, изнуренный диетой, которая вызвала у него серьезные желудочные расстройства, он запросил «сиделку». Настоящую сиделку, а не проститутку под прикрытием. Ранее он уже выписывал двух помощников по хозяйству. Однако на этот раз дело осложнилось по двум причинам: с одной стороны, японские чиновники не имели четкого представления о том, что такое сиделка, и уж тем более о том, что ей положено делать; с другой стороны, Хёйскен, который передал им просьбу Харриса, сам был увлечен идеей заполучить в дом молодую женщину, более того, он считал уместным вести разговор о двух девушках: одна – для его начальника, другая – для него самого. И его цель уж точно была не в том, чтобы вылечить себе язву желудка. Вполне возможно, что он изложил просьбу как минимум двусмысленно, выходя за рамки пожеланий Харриса.

Однако другие детали указывают на обратное. Действительно, непонятно, почему консул позволил-таки Хёйскену также иметь в своем распоряжении женщину. Согласно некоторым источникам, ею могла быть даже сестра Окити. Кроме того, в этом контексте нельзя не упомянуть и дневник, который Харрис скрупулезно вел на протяжении всего пребывания в Японии, справедливо полагая, что его записи станут документом исторической важности. Он фиксировал все события – и значимые, и проходные, – как раз чтобы передать предполагаемым читателям, насколько непростой была его миссия, какие жертвы он принес ради достижения цели. Однако консул ни разу не упомянул ни Окити, ни даже самой просьбы предоставить сиделку. Очевидно, присутствие под его крышей молодой девушки казалось темой, которую лучше было держать подальше от этой великой Истории с большой буквы, творцом которой он себя считал.

Из японских официальных источников мы также знаем, что Окити получила единовременный гонорар в 25 рё и обещание (которое, впрочем, не сдержали) ежемесячных выплат в 10 рё как минимум в течение года. Таким образом, выходило 120 рё: по сравнению с годовым жалованьем в 8/9 рё, оговоренным для двух уже нанятых людей, эти деньги представляли собой баснословную сумму. Проще говоря, то было предложение, от которого, по классике, невозможно отказаться. Но все же очевидно, что такое вознаграждение подразумевало полную доступность. И если уж японские переговорщики выбрали самую красивую девушку в городе, известную своим изяществом в искусствах, присущих гейшам, у них, должно быть, имелись на то веские причины.

Из самых романтичных рассказов,