Усадьба у края болот - Марина Иванова

ребёнка, – Авось оклемается, выровняется, лишь бы выжила, – переводила взгляд на умершую мать девочки, истово принималась креститься. То, что ребёнок всё-таки родился, и родился живым, иначе как чудом назвать язык не поворачивался. Погибнуть должны были обе, да как-то умудрилась барыня вытолкнуть из себя крошечное существо, трижды обвитое пуповиной, почти задохнувшееся, и пока повитуха занималась ребёнком, пытаясь добиться хоть какого-то отклика, понять, жива ли девочка, тихонько умерла. Лишь на почерневших от запёкшейся крови, обкусанных губах застыла вымученная улыбка.

Девочка запищала, издаваемыми звуками напоминая больше котёнка, чем человеческое дитя, но ладно жива, иначе хоть в петлю, как барину на глаза показаться? Как весть дурную принести? Он супругу венчаную потерял, а ребятишки мать, горе, и вдвойне горе, кабы забрала с собой ещё и дочку…

Шли дни. Девочке выписали кормилицу, и поселилась в барском доме Дуняша. Её сынок подрос, на родителей да мужа остался, а она на службу подрядилась, при барской дочке кормилицей и нянькой быть. Ела девочка плохо, всё спала больше, лишь изредка открывая глаза и обводя всё вокруг мутным взором. Она почти не росла, не прибавляла в весе, восковое личико никогда не трогал румянец.

Беда… Алексей понимал, что теряет дочь, но как помочь ей отогнать немощь? Приезжал из деревни лекарь, осматривал, стесняясь, опускал в пол глаза и пожимал плечами.

– Алексей Александрович, угасает она, – говорил он, не желая давать барину ложную надежду. – Как держится до сих пор, не пойму…

– То есть помрёт дочка? – голос дрогнул, в горле стоял ком.

Лекарь лишь руками развёл.

Вызывали из соседней деревни знахарку. Та долго водила руками над девочкой, затем без сил опустилась на скамеечку.

– Она уже не жива, Алексей, – покачала головой старушка, нервно потеребила края чёрного, туго повязанного платка, – Порченая девочка твоя. Ещё в утробе материнской порченая. Ты пойми, барин, тело что… когда душа покалечена? Не смогу я помочь, порча слишком сильна.

Алексей закрылся в кабинете, пил беспробудно несколько дней, а как появилась потребность выговориться, отправился к Савелию в мастерскую.

– Поздновато ты сегодня, барин, – со скучающим видом произнёс Савелий, перекладывая уснувшего за столом Алексашку на лавку. – Али случилось что?

– Случилось, Савелий Лукич. Случилось… Дочка моя угасает. Всё хуже и хуже ей делается, а я ничем помочь не могу!

– Отчего же?

– И лекарь, и знахарка в голос один твердят, что не жилец наша Таисия, в любой момент помереть может… – уронив голову на руки, Алексей глухо застонал.

– Так что ж за врачеватели они? – не согласился мастер, – В город тебе надо дочку везти, Алексей. Сдаётся мне, там девочке помогут. Лекари всё ж поучёнее местных будут.

– А и верно! – Алексей ухватился за поданную мысль, как утопающий хватается за соломинку, подивился ещё, видно с горя горького подобная идея самому в голову не пришла. – Я распоряжусь, пусть лошадей выводят да запрягают, поедем. Всей семьёй поедем. Мальчишки давненько в городе не были, да и Софьюшка заскучала здесь, отвезу, порадую… Вроде и женились только, а какое уж счастье семейное, коли горе такое в дому? Извелась Софьюшка моя, места себе не находит.

Он хотел разбудить сынишку, но Савелий не позволил. Иди барин Алексей, я следом пойду, донесу Алексашку до самого дома. Хороший мальчонка у тебя…

– Да… – рассеянно проронил Алексей. – Идём.

Всё вышло так, как говорил Савелий. Стоило семейству уехать из усадьбы, у девочки проснулся аппетит, она впервые нормально поела и спокойно заснула, не полуобморочным сном, вечно пугающим няньку, а нормальным детским сном, и дыхание впервые не приходилось проверять зеркальцем, и так было слышно, как сладко сопит девочка.

Не смея радоваться, нескольких докторов в городе обошёл Алексей, и все, как один, говорили, что девочка слабенькая, это верно, но никак не при смерти. Да и что удивительного, зная обстоятельства рождения девочки? Такое бесследно не проходит, когда ещё выправится… Но выправится обязательно! Всего только четыре месяца прошло, не такой уж и срок, к году сравняется со сверстниками, наладится…

Четыре месяца! А она впервые улыбнулась, признав отца, впервые посмотрела на него осмысленно что ли… Счастью Алексея предела не было! На радостях подарков всем накупил столько, что боялись – не увезут, придётся возчика нанимать.

За три недели, проведённых в городе, изменилась девочка – не узнать. Окрепла, румянец на щёчках появился, начала двигаться, а вернулись в усадьбу, и вернулась лихоманка её, в первые же дни вернулась.

Стоял тёплый, солнечный денёчек. Снег ещё не сошёл, но просел уже знатно, капель звенела, пела на все лады, орали, выясняя отношения, вороны – других птиц в усадьбе не водилось. Нянька вынесла во двор детскую люльку, поставила на скамейку, откинула край одеяльца, пусть дитя ванны солнечные принимает.

Савелий работал тут же, неподалёку, с крыльцом возился, подправляя. Покосился на люльку с младенцем, но не сказал ничего, лишь головой качнул неодобрительно. Не на солнышко её надо, а от усадьбы проклятущей куда подальше, только так девочку спасти можно, но отец её будто слеп и глух, очевидного не видит, не слышит.

– Савелий Лукич, – стесняясь, обратилась к мастеровому нянька, – Отлучиться мне надобно, не приглядишь за ребятёнком? Я быстренько…

– Отчего же не приглядеть, иди, Евдокия.

Отложив инструмент и обтерев руки о фартук, подошёл Савелий к скамейке, покосился на восковое личико, похожее больше на маску, нежели на детское лицо, снова покачал головой.

– Ну что, Таисия, разрешишь посмотреть тебя? – пробормотал мастеровой и, оглядевшись, нет ли видоков, занёс ладонь над детским лобиком. – Как плохо-то, Таечка… Совсем плохо… Давай-ка помогу тебе чуток, а там глядишь, и папку твоего на переезд уговорю…

Он закрыл глаза, поднял лицо к небу, забормотал что-то совсем уж неразборчивое. Вздулась на виске жила, заструился по лбу пот…

– Ты потерпи, Таисия… потерпи, дитя…

Вернулась Дуняша.

– А что это ты делаешь, Савелий Лукич? – с подозрением остановилась в двух шагах она, заглянула в люльку, перевела взгляд на мастера.

– Да шапочка на глаза съехала, Таисии неудобно было, вот, поправил…

– Не лез бы ты в люльку грязными лапищами, – проворчала Дуняша, бросив взгляд на окна, не видел ли кто, что отлучалась? Выдохнула. Вроде спокойно всё, а Савелий уже знай стучит молотом по крыльцу, выравнивая свежую кладку.

Не получилось у него отогнать смерть от девочки. Отсрочить слегка, да, на неделю, может на две, но совсем отогнать не вышло, слишком близко она подобралась. Даже за короткую отсрочку расплатиться пришлось, Савелий чувствовал,