Танцор Ветра. Том 4 - Константин Александрович Зайцев

выждем, а потом нанесем новый удар. Когда этот выродок начнет нервничать еще сильнее, мы придем и вырвем его гнилое сердце, чтобы наставник знал, что его ученики идут путем, который он завещал.

Кремень ушел, и я остался один в доме, в котором вырос. В доме, где каждый угол хранил воспоминание, а каждая тень шептала голосом человека, которого больше нет. Наставник, клянусь Небом, Первый Советник умрет!

Три палочки благовония воскурились над домашним алтарем, и дым медленно клубился под потолком, словно говоря: ученик, помни, кто ты.

Наставник, я прекрасно помню твои уроки, и сейчас меня ждет город. Тень должна чувствовать ритм места, где она обитает. Понимать, что в нем происходит и как меняются подводные течения.

Облачный город никогда по-настоящему не спит. Даже в самый глухой час ночи где-то бродят патрули, шныряют воры, пьяницы вываливаются из таверн, а в тёмных переулках решаются судьбы, о которых никто никогда не узнает.

Когда я выбрался на улицы Нижнего города, солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы разогнать остатки утреннего тумана. Облачный город славился своими туманами, они спускались с гор и клубились в переулках, превращая знакомые улицы в лабиринт призраков. Но через пару часов после рассвета солнце обычно побеждало, и город представал во всей своей неприглядной красе.

Сегодня, однако, что-то было не так.

Я почувствовал это сразу, едва вышел за порог. Это было не чтение окружающего мира с помощью эссенции, скорее способность читать атмосферу места, улавливать настроение толпы, замечать детали, которые другие пропускают. То, что наставник называл чутьем и говорил, что это самое главное оружие тени. И оно неоднократно спасало мне жизнь. И сейчас оно просто кричало, что город изменился за одну ночь.

Облачный город гудел.

Не обычным гулом торговых улиц, где зазывалы перекрикивают друг друга, а повозки грохочут по мостовой. Не привычным шумом портового квартала, где грузчики ругаются на пяти языках, а чайки орут так, что закладывает уши. Скорее это был испуганный шепот, который передавался от человека к человеку, от лавки к лавке, от угла к углу.

Я двигался по знакомым переулкам, держась тени, хотя солнце стояло уже достаточно высоко и тени были короткими. Старые привычки работали всегда, даже когда в этом нет необходимости.

На углу у старой чайной, где подавали отвратительный чай, щедро сдобренный вонючим самогоном, но зато не задавали вопросов, двое здоровенных докеров говорили вполголоса, то и дело оглядываясь по сторонам. Я замедлил шаг, делая вид, что рассматриваю вывеску соседней лавки.

— … говорят, там трупов нашли больше сотни, — бормотал один, приземистый мужик с шрамом через всю щёку. — Все мёртвые, и ни царапины на теле. Ни единой!

— Брехня, — отмахнулся второй, повыше и потоньше, с жиденькой бородкой. — Откуда сотне взяться в игорном доме? Ты что, совсем глупый?

— Да не в самом доме! Подвалы же! — Первый понизил голос ещё больше, так что мне пришлось напрячь слух. — Там подвалы были, три этажа вниз, а может, и больше. Мой шурин в страже служит, он говорит, они туда сунуться боятся. Там такое… — он осёкся, будто подавился словами.

— Ну? Такое что?

— Запах, — выдохнул грузчик. — Запах, как на скотобойне. Только хуже. Будто там людей резали годами.

Я прошёл мимо, не замедляя шаг. Но слова впитывались, укладывались в голове, складываясь в картину.

У лотка с жареными пирожками старуха-торговка причитала перед двумя покупательницами. Её морщинистое лицо было бледным, руки тряслись, когда она переворачивала пирожки.

— Духи, говорю вам! — её голос срывался на визг. — Духи вырвались из-под земли! Моя невестка живёт на той улице, в двух кварталах от «Павлина». Она слышала крики. Страшные, нечеловеческие! Люди выбегали из дома и падали замертво прямо на улице! А потом наступила мертвая тишина. Духи забрали всех, кто там был, а потом устроили пожар. Огонь такой, что полнеба осветило!

— Да какие духи, тётушка Линь, — попыталась успокоить её одна из покупательниц, полная женщина средних лет в дорогом шёлковом халате. — Бандиты друг друга порезали, вот и всё. Сами знаете, какая публика в таких местах собирается.

— Бандиты? — Старуха уставилась на неё, и в её глазах блеснуло что-то дикое. — А почему тогда стража оцепила весь квартал и внутрь не суётся? Почему командир городской стражи с утра не вылезает из кабинета? Почему монахи из храма Безмолвного Неба всю ночь читали молитвы за упокой? Скажи мне, умница, почему?

На это у покупательницы ответа не нашлось. Он был у меня, но пусть лучше они остаются в неведении. А вот с монахами интересно, значит, стража призвала экзорцистов. Вопрос только — зачем? Когда я уходил, все духи выполнили мое указание и отправились на отчет в призрачную канцелярию.

Если обычные люди говорят такое, значит, удар был действительно удачный. Но простые горожане — это простые горожане. Мне нужен голос тех, кто привык прятаться от зоркого глаза стражи. Я свернул в узкий проход между домами и оказался в изнанке Нижнего города. Здесь, подальше от главных улиц, слухи звучали иначе. Слишком многие знали о том, что Павлин не платил никому дань.

— Толстый Ма свихнулся, — услышал я за спиной. Голос был низким, хриплым, принадлежал кому-то, кто явно провёл ночь за выпивкой. — Выбежал на улицу в одном исподнем и орал про демонов. Руками размахивал, глаза выпучил, слюна изо рта летела. Люди еле скрутили этого блаженного.

— И что с ним? — спросил другой голос, моложе и трезвее.

— Хрен знает. Говорят, заперли где-то. Глаза белые, как у вареной рыбы. Изо рта пена. Он там такое видел, что крыша и съехала. Насовсем.

Значит, духи добрались и до него, но оставили живым. Этот выродок не вредил умершим лично, но служил ширмой для тех мерзостей, что творились в подвалах его заведения. Кто-то скажет, что духи подарили ему милость, но по мне это было изощренное наказание. Жить с тем, что он видел. Жить с тем, что он помнит. Жить, когда разум уже умер, и каждый раз видеть картины тех ужасов, что происходили с погибшими.

Я шёл дальше, и город раскрывался передо мной, как книга, написанная на языке страха. Двое из пяти старейшин гильдии воров мертвы, ночью духи уничтожили заведение Ма, а его самого свели с ума. Страх пришел на улицы,