Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла - Филипп Матышак

при этом намеренно затушевывали методы, какими Спарта в реальности выигрывала те битвы. Историю, как известно, пишут победители, и в нашем случае они определенно не горели желанием сохранить в анналах реальную хронологию и события той войны.

По той же причине нам остается лишь оплакивать гибель свидетельств, оставленных выжившими аргивянами, участниками и наблюдателями тех событий, ведь история Аргоса известна нам исключительно по археологическим находкам и сторонним рассказам. И тут нам открывается, что, как только спартанцы расправились с мессенцами (и продолжали подкупом удерживать аркадян от участия в военных действиях), они обрушили всю силу своего войска на аргивян. Согласно этой гипотезе, после покорения Мессении спартанцы устремились на север. Если они и намеревались поступить с Аргосом так же, как поступили с Мессенией, то что-то у них пошло не по плану. Противоборствующие стороны встретились в битве при Гисиях, местечке на территории Арголиды, и спартанцы понесли такое сокрушительное поражение, что впоследствии предпочитали делать вид, будто этого военного эпизода вовсе не было.

Более того, некоторые современные историки высказывают сомнения, уж не античная ли аргосская пропаганда изобрела эту битву при Гисиях. Однако археологи, как и письменные свидетельства того времени о многочисленных захоронениях лакедемонских воинов (у того же Павсания), сообщают об обратном. «Повод для скепсиса в данном случае совершенно несостоятелен»[37], — констатирует, проведя исследование соответствующих источников, современный историк Майкл Кроуфорд. Хотя аргивяне действительно могли нанести спартанцам чувствительное поражение, Мессенские войны не раз продемонстрировали, что в чем в чем, а в адском упорстве спартанцам определенно не откажешь. Никто во всем Аргосе не сомневался, что противник не оставит их в покое: спартанцы еще явятся, чтобы завоевать этот город.

АЛКМАН

Культура Спарты тоже переживала перемены, но происходили они медленно. Тиртей утверждал, что «со звоном стали придут и звуки лир», — иными словами, что насилие и жестокости войны должны уравновешиваться радостями мира. Как мы утверждали выше, на момент, когда разразилась Вторая Мессенская война, политические реформы Ликурга уже действовали. Однако, судя по некоторым признакам, диктат великого реформатора над общественной жизнью еще не до конца вытравил творческое начало из спартанской жизни.

Одним из материальных свидетельств тому служат обнаруженные археологами керамические изделия. Не вызывает сомнений, что лаконские вазописцы в числе первых — если не вообще первыми — порвали с традицией геометрических орнаментов в коринфском стиле, типичных для гончарного ремесла архаической эпохи, и стали пробовать новые, более прихотливые стили росписи, — те разительно отличались от унылой утилитарности дизайна, какую спартанские керамические сосуды приобрели полтора века спустя. Художественное творчество архаической Спарты подарило миру ряд великолепных образцов резьбы по слоновой кости и неповторимые бронзовые изделия, эти предметы искусства дожили до наших дней, и сегодня ими можно полюбоваться в экспозиции Метрополитен-музея в Нью-Йорке. Вовсе не исключено, что новые художественные веяния были занесены в Спарту из малоазиатского царства Лидия, с которым обычно обращенные внутрь себя спартанцы, интроверты по натуре, в то время как раз устанавливали тесные дипломатические и торговые отношения.

Ваза времен архаической Греции. Роспись отражает важную роль лошадей и колесниц как в аристократической культуре, так и в военных действиях. Фото: Ф. Матышак

Торговля привела в Спарту и некого Алкмана, сына Титара, раба из Лидии. Здесь он оказался в очень юном возрасте, но прошло совсем немного времени, и его поэтический гений заявил о себе во весь голос. Хозяин Алкмана оценил дарования своего раба и отпустил юношу на свободу, а вскоре тот ворвался в плеяду выдающихся поэтов того времени. Произведения Алкмана приоткрывают нам другую сторону жизни ранней Спарты, поскольку в своих наполненных чувством сладостных строфах он предстает перед нами знатоком лаконских вин и тонким ценителем музыкально-танцевального творчества:

Милые девы, певицы прелестноголосые! Больше

Ноги меня уж не держат. О, если б мне быть зимородком!

Носится с самками он над волнами, цветущими пеной,

Тяжкой не зная заботы, весенняя птица морская[38].

(Согласно легенде, когда самцы гальционы (зимородка) слабеют от старости и уже не могут летать, самки берут их на крылья и несут на себе.)

Алкман ценил и почитал прекрасный пол и в этом смысле далеко опережал более поздних спартанцев, которые видели в своих женщинах кого-то вроде племенных кобыл. Алкману женщины представлялись игривыми, нежными товарищами в удовольствиях, он воспевал их красоту и очарование, как воспевал чувственную любовь: «И сладкий Эрос, милостью Киприды, нисходит вновь, мне сердце согревая»[39]. Немудрено, что, по мнению автора более позднего времени, Алкман «отличался распущенностью в своем отношении к женщинам, как и в своей поэзии на эту тему»[40]. Алкман сочинял также застольные песни (сколии), в которых красочно описывал трапезу, например: «Вот семь столов и столько же сидений. На тех столах — все маковые хлебцы, льняное и сесамовое семя, и для детей в горшочках — хрисокола»[41] (сесам — кунжут; хрисокола — кушанье из льняного семени с медом).

Эти прочувствованные описания радостей бытия настолько не вязались с обликом Спарты, каким он известен в более позднее время, что вызывали у читателей совершенный когнитивный диссонанс. Так, древнеримский историк Веллей Патеркул (20/19 г. до н. э. — после 30 г. н. э.) решительно отметал саму мысль, что берега Эврота могли вдохновить на поэзию, полную такой чувственной образности:

Не менее я удивляюсь тому, что ни один из ораторов Аргоса, Фив, Лакедемона не оказался удостоенным известности при жизни и воспоминания после смерти. Эти города не произвели ничего в этом отношении [литературном]… Алкмана же спартанцы приписывают себе неверно[42].

В чем-то прав был историк Патеркул, поскольку Спарта, какой ее воспевал Алкман, уже в его времена начинала блекнуть. Представления о ней менялись как внутри, так и извне. Если греческий мир видел в спартанцах непобедимую военную силу, без труда подчинившую себе весь Пелопоннес, то сами спартанцы столь же очевидно держались других представлений о себе. Они понимали, что малочисленны и что их земля не слишком богата; что своим могуществом они обязаны покорению Мессении и что она таит для них угрозу, словно тигр, которого они ухватили за хвост.

Покоренные мессенцы люто ненавидели спартанцев и, представься им малейшая возможность, с радостью разрубили бы их на кусочки. И поскольку мессенцы численно превосходили своих завоевателей, тем, чтобы держать их в повиновении, оставался лишь один выход — беспощадный террор. А поскольку он только умножал ненависть, приходилось прибегать к еще более жестокому террору, и очередной виток этой нисходящей порочной спирали вынудил Спарту