Восстание в Вандее 1832 года, или Авантюра герцогини Беррийской - Наталия Петровна Таньшина

Луккези». Между тем Мария-Каролина намеревалась сохранить свое имя и титул, а также претензии на регентство. В беседе с королем Шатобриан сказал ему: «Тайные браки не лишают принцесс их прав, тому есть немало примеров. Госпожа герцогиня Беррийская просит сохранить за ней титул французской принцессы, позволить ей остаться регентшей и опекуншей сына. Когда она получит свободу, она намеревается приехать в Прагу, дабы обнять своих детей и поклониться вашему величеству»[251].

Ответ короля, по словам Шатобриана, был суров; он назвал действия своей невестки «глупостями» и «безумными затеями», на что Шатобриан парировал: «Не всякому дано делать глупости такого рода: Генрих IV, подобно госпоже герцогине, сражался за свои права, зачастую, как и она, не имея довольно силы». И он продолжил: «Вы не хотите, чтобы госпожа герцогиня Беррийская оставалась французской принцессой: она останется ею вопреки вашей воле; весь мир всегда будет звать ее герцогиня Беррийская, героическая мать Генриха V; ее неустрашимость и страдания перевешивают все; вы не можете встать на сторону ее врагов; вы не можете, уподобившись герцогу Орлеанскому, желать погибели сразу и детям, и матери: ужели вам так трудно простить женщине ее славу?»

Ответ короля был таков: «...пусть госпожа герцогиня Беррийская отправится в Палермо, пусть, не таясь, поселится там со своим супругом, тогда детям скажут, что мать их вышла замуж, и она приедет их обнять»[252].

Шатобриан имел возможность пообщаться с детьми герцогини. Он так описывал сына Марии-Каролины: «Генрих худ, ловок, хорошо сложен, светловолос, голубоглаз; в левом глазу у него сверкает искорка, что придает ему сходство с матерью. Движения у него резкие, он смело вступает в разговор, не скрывает любопытства и задает много вопросов; в нем нет ни капли того педантизма, который приписывают ему газетчики; это настоящий двенадцатилетний мальчик, как все мальчики этих лет»[253]. Потом дети попросили Шатобриана устроить им урок истории и спросить у них, что происходило в таком-то году. Знания детей поразили Шатобриана. Mademoiselle, дочь герцогини, блестяще ответила на вопрос о том, что происходило в 1001 году: «Королем Франции был Робер, папой римским — Григорий V, византийским императором — Василий III.» — «А императором Священной Римской империи — Оттон III, — закричал Генрих, чтобы не отстать от сестры, и продолжил: — в Испании правил Веремонд II». Mademoiselle перебила: «А в Англии — Этельред». — «Нет, возразил брат, — там был Эдмунд Железное Ребро». Права была Mademoiselle; Генрих ошибся на несколько лет в пользу своего любимца по прозвищу Железное Ребро, но все равно успехи детей поражали воображение.

«А мой знаменитый год?» — спросил Генрих полусердито. — «Вы правы, ваша светлость: что происходило в 1593 году?» — «Ну, — воскликнул юный принц, — это год отречения Генриха IV»[254].

В целом же, Шатобриан опасался, что Генриха хотят воспитать при активном содействии иезуитов и в ретроградском духе: «Что же до герцога Бордоского, то его в Градчанах хотят воспитать королем-всадником, размахивающим шпагой. Конечно, неплохо, чтобы он вырос отважным, однако было бы ошибкой полагать, что сегодня кто бы то ни было признает право завоевания, что сегодня довольно быть Генрихом IV, дабы возвратить себе трон. Без храбрости править нельзя; но, чтобы править, одной храбрости недостаточно: Бонапарт уничтожил веру в непогрешимость победителя»[255].

В результате Карл Х согласился именовать невестку герцогиней Беррийской, принять ее и ее супруга, как только она оправится от потрясений, но заявил, что отныне не считает ее частью своей семьи[256].

* * *

В замке Блай после того, как стало известно о беременности герцогини, за ней был установлен постоянный надзор. Приставленный к принцессе генерал Т. Р. Бюжо ложился спать практически перед ее дверью; он лично присутствовал при родах 10 мая 1833 г. Родилась девочка, которую окрестили Анной-Марией-Розалией, но она умерла в младенчестве.

Несмотря на то что Мария-Каролина, превратившись из вдовствующей принцессы в итальянскую графиню, не представляла опасности для правительства, она была освобождена только после рождения ребенка.

Кто отец?

После освобождения принцесса на корабле «Агат» отправилась в Палермо, где ее ожидала встреча с супругом, которого во Франции в шутку называли не иначе как «святым Иосифом». Мадам де Буань на страницах своих воспоминаний приводит копию письма капитана корабля «Актеон», адресованного морскому министру адмиралу Э.-Г де Риньи. Капитану было поручено встречать герцогиню. Автор письма сообщал, что новость о том, что Мария-Каролина родила ребенка от «неизвестного отца», никого особо не удивила. Между тем «неизвестный отец» уже 1 июля прибыл в Палермо из Неаполя. Жителей Палермо, по словам капитана, занимало то, как Эктору удалось порвать с уже немолодой княгиней Партано, с которой он познакомился в Мадриде, когда служил там секретарем посольства при князе Партано, и которая имела от него нескольких детей. Но больше горожан интересовало другое: с 11 по 15 июля в городе проходили праздники в честь Святой Розалии, покровительницы Сицилии, и горожане были уверены, что Мария-Каролина примет участие в торжествах[257].

Когда «Агат» прибыл в Палермо, капитан «Актеона» поднялся на его борт приветствовать принцессу. Она его поразила своей любезностью, живостью, хорошим здоровьем и настроением. Удивило его то, что Мария-Каролина вовсе не интересовалась своей дочкой: она не могла нарадоваться вновь обретенной свободе. Потом на борт судна прибыл граф Луккези-Палли; его представили герцогине и оставили их одних; через час они вышли к публике, не обращая на ребенка никакого внимания, что снова поразило капитана...[258]

Потом принцесса отправилась в Феррару, где ее ждал Шатобриан. По его словам, от Палермо до Феррары герцогиню встречали с почетом, несмотря на опережающие ее ноты посланников Луи-Филиппа. Шатобриана поразил контраст между отношением к герцогине во Франции и в Италии: «...во Франции правительство осыпает оскорблениями женщину, которую оно боится; в Италии помнят лишь об имени, отваге и несчастьях госпожи Беррийской». За время пленения и рождения ребенка принцесса, по словам Шатобриана, «не слишком изменилась, хотя и похудела; в ней было что-то от резвой девчонки». В целом же, отмечал Шатобриан, «принцесса вела себя донельзя чудаковато; одета она была в сероватое полотняное платье, затянутое в талии, на голове носила нечто вроде вдовьего чепца, либо детского чепчика, либо колпака наказанной пансионерки». Но и герцогиню, и его самого встречали, по словам Шатобриана, восторженные толпы поклонников: «в волнении обе толпы сбивались с толку: меня именовали Ваше Королевское Высочество, а герцогиню, как она мне рассказывала, превозносили за «Гений христианства»: мы обменялись славами. Принцесса была в восторге от того, что ей приписали четырехтомный труд, а я был горд от того, что