Восстание в Вандее 1832 года, или Авантюра герцогини Беррийской - Наталия Петровна Таньшина

своего сына: «Как мать, Мадам должна была исполнить свой долг. Она могла повторить слова Марии-Антуанетты, сказанные ею перед трибуналом: «Я призываю всех матерей в свидетели!» Какая мать откажется защищать права своего сына? Какая мать не сделает все, чтобы его спасти? Какая мать не готова пожертвовать своим спокойствием и своей жизнью, особенно если этого ребенка лишили отца?» Шатобриан подчеркивал правомочность действий герцогини, которая лишь защищала принципы легитимизма: «Вы не можете требовать, чтобы мать Генриха V признала ваше правительство легитимным, чтобы она признала, что вы правильно сделали, отобрав корону у ее сына»[241].

Шатобриан весьма аргументированно оправдывал действия герцогини Беррийской, ведя воображаемый диалог с «адвокатом враждебной партии», то есть с представителем орлеанистской власти. Он выступал против обвинений в адрес Марии-Каролины в том, что она развязала гражданскую войну. По его словам, война была порождением «выборной монархии, а не монархии наследственной». Иными словами, восстание в Вандее явилось следствием нелегитимной Июльской революции, а в Вандее «больше крови пролилось до, нежели после прибытия туда принцессы». Герцогиня, по словам Шатобриана, вовсе не призывала к гражданской войне, она действовала как регентша, исходя из права суверенитета и Хартии 1814 г., в то время как Луи-Филипп, не веривший в Хартию 1814 г., поднял войска в силу Хартии 1830 г. «Вы не признаете Хартию 1814 г., Мадам не признает Хартию 1830 г.» Действия герцогини Шатобриан интерпретировал как «мятеж против мятежа». Кроме того, оправдывая действия герцогини, Шатобриан подчеркивал, что она лишь защищала принципы легитимизма и что в ее глазах правительство Луи-Филиппа являлось узурпаторским: «Вы не можете требовать, чтобы мать Генриха V признала ваше правительство легитимным, чтобы она согласилась, что вы правильно сделали, отобрав корону у ее сына». Поэтому, продолжает Шатобриан, если не существует права, значит нет и нарушения закона: «Это то же самое, что называть гражданской войной ситуацию, когда собственник вернулся в свой дом, который ему предстоит отвоевывать»[242].

В целом это работа не только о герцогине Беррийской, но о легитимизме как таковом: «Говорят, что легитимизм — это устаревшая догма, в которую никто не верит, что это система, не приспособленная к духу и нравам своего времени. Говорят, что страсти в обществе успокоились и что не стоит больше потрясать государство подобными химерами, что невозможно вернуться к прошлому, что требование власти для старшей ветви Бурбонов не соответствует ни развитию человеческого разума, ни нашему веку, что не следует бросаться в романтическую авантюру, которая больше не воодушевляет позитивистские умы». Отсюда Шатобриан сделал вывод: если легитимизм — это анахронизм, то «зачем говорить о трибунале, процессе и преследовании? Не судят роман и идею»[243].

Кроме того, по мнению Шатобриана, процесс против герцогини Беррийской, точнее, против матери Генриха V, «только подвергнет риску равновесие и станет угрозой общественному спокойствию»[244]. По его мнению, достаточно было выслать герцогиню за границу: «Коль вы принимаете причину философски, разрешите вопрос в философской манере»[245].

Каков же итог рассуждений Шатобриана? «Компетентный трибунал для матери Генриха V — это Франция, Европа и будущее. Только перед этим судом она может заявить о причинах, побудивших ее прийти на поля Вандеи». И заканчивает патетически: «Прославленная узница замка Блай! Пусть же ваше героическое присутствие на земле, знающей, что такое героизм, подвигнет всю Францию повторить вам то, что мне позволяет сказать моя политическая независимость: «Сударыня, ваш сын — мой король!»»[246] На эту брошюру 9 января 1833 г. был наложен арест, а поскольку некоторые газеты повторили фразу «Сударыня, ваш сын — мой король», чем навлекли на себя судебные преследования, Шатобриан тоже оказался среди обвиняемых.

Несколько месяцев спустя после нахождения герцогини в замке ее охрана заметила, что талия Марии-Каролины постепенно начала округляться. Вызванные доктора констатировали невероятную вещь: принцесса была беременна!

Шатобриан, знавший уже об этом, особенно настаивал, что именно по этой причине герцогиня должна была быть немедленно освобождена: «И эта женщина, совершившая столько подвигов, героически укрывавшаяся в Вандее, жившая на ферме, прятавшаяся в замках... и она станет матерью в тюрьме? Какое преступление!»[247]

Однако эффект от брошюры был смазан: в тот же день, что появилась работа Шатобриана, 26 февраля, в правительственной газете «Le Moniteur universel» была опубликована декларация герцогини от 22 февраля. В ней сообщалось о том, что в Италии Мария-Каролина тайно вышла замуж за своего друга детства графа Эктора Луккези-Палли из княжеского рода Кампо-Франко и что это его ребенок. Граф служил на дипломатическом поприще в Гааге и часто навещал Марию-Каролину в Массе. Эти слова были встречены с большим сомнением. Роялисты, ничего не знавшие о беременности принцессы, уже несколько недель опровергали слухи об этом, а Карл Х этой новости вовсе не поверил. Он потребовал так называемого мужа к себе. Равным образом он требовал доказательства заключения брака в указанное герцогиней время. Нужный документ нашли: мадам Кайла (урожденная Талон), приближенная Марии-Каролины, отправилась в Италию, где, как сообщала мадам де Буань, было сфабриковано свидетельство о браке, заключенном якобы в одной деревушке в герцогстве Тосканском. Хотя, по словам мадам де Буань, все прекрасно знали, что в этот момент Луккези-Палли был в Голландии. Однако Карл Х удовлетворился этим: то ли он не знал об этом, то ли предпочел проигнорировать[248]...

Не верил в это тайное замужество и Шатобриан, писавший в «Замогильных записках»: «Madame не пожелала отрицать свое замужество ради сохранения своего политического влияния.» Он считал, что это была вынужденная мера, дабы сохранить честь и как можно скорее освободиться из заключения: «Благодаря своему признанию Madame ускользнула из своей темницы: орлица, как и орел, рвется к свободе и солнцу»[249].

Правительство Луи-Филиппа могло замять скандал, но оно и пальцем не пошевелило. Наоборот, нужно было дать этой новости, осмеивавшей Бурбонов, как можно более широкий общественный резонанс. Нужно было застыдить храброго «Малыша Пьера», ведь чем больше грязи на его репутации, тем лучше! Мадам де Буань очень едко описала деликатное положение Марии-Каролины: «Я полагаю, что она не понимала важности своего падения. Она не воспринимала всерьез нравственную чистоту; это не была ее первая тайная беременность. Она полагала, что на принцесс не распространяются общие нормы, и нисколько не думала, что этот инцидент мог серьезно повлиять на ее политическое положение»[250].

* * *

Тем временем Шатобриан, сам не веривший в тайный брак герцогини, направился хлопотать за нее к Карлу Х, в Прагу, в Градчановский замок. Там были и дети Марии-Каролины. Карл Х, несмотря на то что согласился с браком невестки, отныне именовал ее исключительно «мадам