Восстание в Вандее 1832 года, или Авантюра герцогини Беррийской - Наталия Петровна Таньшина

сообщалось, что она должна проявлять особую осторожность, поскольку некто из ее ближайшего окружения готов ее предать. «Вы слышали, Дётц, мне сообщают, что меня предаст кто-то, к кому я испытываю полное доверие. Этим человеком можете быть вы!» Как и полагается предателям, Дётц с апломбом начал убеждать герцогиню, что он неоднократно доказывал ей свою преданность. Пробыв у Марии-Каролины с час, он поспешил удалиться, а проходя мимо столовой, заметил, что стол был накрыт на семь персон: это означало, что Мария-Каролина собиралась ужинать вместе со всеми. Сам же предатель помчался к префекту[232].

Немедленно был отдан приказ, и тысяча двести солдат под командованием генерала Дермонкура окружили квартал.

К половине шестого все собрались за столом. Гибур, стоявший у окна, внезапно заметил блеск штыков и понял, что дом окружен войсками. Все тут же поднялись на третий этаж и открыли потайное отделение камина. Первыми зашли Менар и Гибур, за ними — герцогиня и Стилит. Время пришло, и солдаты захватили дом. Обыскав все, но никого не обнаружив, они принялись обстукивать стены. Безуспешно. Тогда большинство солдат ушло, оставив стражников во всех комнатах. Два жандарма расположились на мансарде, где прятались беглецы. Так как ночь была промозглой, они, к ужасу пленников камина, решили развести огонь — дров не было, но удалось раздобыть торф, который, однако, плохо горел.

Но следующим утром опять было холодно, и жандармы снова начали разводить огонь. На этот раз им удалось его поддержать: по иронии судьбы, в ход пошла подшивка легитимистской газеты «La Quotidienne», валявшаяся под столом. Огонь разгорелся с новой силой. Плитка, покрывавшая камин, стала обжигающе горячей. Низ платья герцогини воспламенился, и дым охватил узкое пространство. И тогда Мария-Каролина решила выйти. По ее приказу Менар и Гибур открыли потайную дверцу. Огонь был тут же затушен, и изумленные жандармы увидели покрытую пылью маленькую женщину в подпаленном платье, выползшую на четвереньках из камина и представившуюся герцогиней Беррийской[233]. Час спустя она покинула дом Дюгини и направилась в замок Нанта в сопровождении генерала Дермонкура. Маршал Бурмон успел выйти сухим из воды; он направился в Лион, потом в Париж, оттуда — в Женеву, а полиция напрасно искала его в Вандее[234].

Спустя несколько дней Дётц явился в министерство внутренних дел и потребовал обещанные ему пятьсот тысяч франков. Тьер вручил ему пачку банкнот, но, по легенде, держал он их кончиками пальцев...

А Виктор Гюго заклеймил его в стихотворении под названием «Человеку, предавшему женщину»:

Видно, тебе неведомо, несчастный,

Что ссылка не всегда прекрасна.

Нельзя бить в грудь, что дает молоко.

Дочь королей не может стать слугой легко,

Встав на колени, словно кем-то так завещано,

Не королева пусть она теперь, но всегда —

женщина...

Как писал Александр Дюма, сам Дётц оправдывался тем, что предал свою благодетельницу исключительно из чувства патриотизма: он не хотел ввергать страну в хаос гражданской войны. Благодаря этой огромной сумме он нашел женщину, согласившуюся стать его женой. Но мало было найти женщину, надо было найти мэра, который бы согласился расписать эту пару! Он обегал двенадцать мэрий Парижа, но везде получил отказ под благовидным предлогом, что для заключения брака было необходимо шестимесячное проживание на территории Франции. Его все-таки расписал мэр коммуны Ля Вилетт (сейчас это 19-й округ Парижа): Дётц предъявил ему сфабрикованный документ о его более чем шестимесячном пребывании во Франции...[235]

Узница замка Блай

Сразу после ареста герцогини в Нанте в правительстве колебались, отправить ее в тюрьму или позволить уехать за границу. По словам мадам де Буань, только Франсуа Гизо, занимавший тогда пост министра народного просвещения, выступал за то, чтобы отправить Марию-Каролину в Триест. Однако остальные члены кабинета высказались за ее заключение в замок Блай[236].

15 ноября, глубокой ночью, королевская шхуна «la Capricieuse», перевозившая герцогиню Беррийскую и двух ее последних спутников, Менара и мадемуазель де Керсабьек, бросила якорь в Жиронде, в порту маленького городка Блай. В цитадель, построенную по распоряжению маркиза де Вобана, принцессу и заточили, а жители городка смогли прочитать объявление, вывешенное на здании муниципалитета по приказу супрефекта:

«Жители Блая,

Начиная с сегодняшнего дня, в той самой цитадели, на которой в 1814 году развевался трехцветный флаг, будет скрыта последняя надежда монархии, бессильная и заключенная под стражу. Благодаря этому великому событию сила и долговечность закона и порядка революции получили великолепное подтверждение...»

По словам Жюльетты Бенцони, описавшей пребывание герцогини в замке в своем романе, «красивый отрывок из официальной речи, от которого веяло напыщенным революционным стилем, очевидно, был нужен для того, чтобы вызвать священный ужас у обывателей и рыбаков перед тем ужасным чудовищем, что собирались посадить в клетку за толстые стены крепости, составлявшей гордость жирондского порта. Еще немного, и вошедший в раж супрефект призвал бы увести женщин и детей и заколотить дома, стоявшие на пути конвоиров «последней надежды монархии»[237].

На самом деле, к несчастью для властей Блая, горожане слишком хорошо знали заключенную, заезжавшую в их городок четыре года назад во время путешествия по западу и юго-западу Франции, и сохранили наилучшие воспоминания об этой молодой женщине, любезной и непосредственной, не кичившейся своими званиями и завоевывавшей сердца людей с непринужденной легкостью.

Новость о заключении герцогини вызвала большую дискуссию в обществе; даже сторонники Луи-Филиппа утверждали, что держать ее в крепости — опасно для имиджа властей. Та же мадам де Буань писала, что амнистия герцогини Беррийской и ее депортация в Богемию поставили бы трон Луи-Филиппа на более крепкую почву[238]. В Палату депутатов поступило множество петиций. В одних требовалось, чтобы герцогиня, как частное лицо, отвечала по строгости закона за стремление нарушить общественный порядок. В других раздавались призывы руководствоваться законом о ссылке, принятом в 1830 г. в отношении старшей ветви Бурбонов. Этой позиции придерживалось и правительство, желавшее выслать герцогиню за рубеж, однако левые депутаты настаивали на судебном процессе[239].

Ф. Р. Шатобриан активно выступил в защиту герцогини; он пытался добиться разрешения навестить ее в тюрьме, однако ему было отказано. Потом он написал герцогине письмо, в котором предлагал выступить ее защитником и назначить совет, составленный из него и предложенных им помощников[240]. Однако в этом ему тоже было отказано, и тогда он опубликовал брошюру под названием «Записка о пленении госпожи герцогини Беррийской». Шатобриан настаивал, что герцогиня всего лишь защищала легитимные интересы