Наталья Фонвизина – любить, прощать и жить ради других - Юрий Николаевич Лубченков

эти ужасные пустыни, огромны! Ты хочешь покинуть ради меня родителей, детей, родину, – одним словом, все, что может привязывать к жизни, и что я могу предложить тебе взамен? Любовь заключенного – оковы и нищету… Твое доброе сердце слишком возбуждено великодушием и сочувствием к моему несчастию, и я был бы недостоин твоей привязанности, если бы не остановил тебя на краю пропасти, в которую ты хочешь броситься. Любя тебя больше своей жизни и своего счастья, я отказываю тебе и прошу тебя, во имя всего того, что тебе дорого на свете, не следовать за мной. Представь меня моей несчастной судьбе и готовься исполнить священный долг матери – подумай о наших дорогих детях». В дневнике он писал: «Наталья хочет разделить несчастную судьбу мою. Как ни усладительна душе моей мысль, что она желает единственно быть со мною, но я почитаю недостойным себялюбием согласиться на это и отнять у сирот наших нежную мать их. Господи, буди воля Твоя со мною, молю тебя, да один я пройду путь сей. Сердце моё будет терзаться горестнейшею разлукою с моими милыми. Помоги мне, Господи, понести тяжкий крест сей и пошли другу моему утешение в детях наших». Но она выберет долг жены, оставит детей и поедет за мужем.

Больше года он просидит в Петропавловской крепости, а 21 января 1827 года его отправят в Сибирь. Жена вскоре последует за ним.

Наталия Фонвизина, урожденная Наталия Дмитриевна Апухтина, рождения смутного – то ли 1803 года, то ли 1805-го. Отец – Дмитрий Акимович Апухтин, костромской уездный предводитель дворянства. Дед со стороны отца – Аким Иванович Апухтин, симбирский и уфимский наместник (1783–1784), член суда над Пугачёвым. Дед со стороны матери – Павел Иванович Фонвизин, директор Московского университета.

Н.Д. Фонвизина. Художник М.С. Знаменский

Наташа с детства была весьма избалованным ребенком. В альбоме ее матери 5 августа 1811 года оставил своё стихотворение Василий Андреевич Жуковский:

Тебе вменяют в преступленье, что ты милее всех детей!Ужасный грех! И вот моё определенье:Пройдёт 5 лет и 10 дней!Не будешь ты тогда милее всех детей!Ты будешь страх сердец и взоров восхищенье!

Да и потом поэзия великих будет осенять ее своим крылом. В частности, Александр Иванович Одоевский напишет:

Зачем ночная тишинаНе принесет живительного снаТебе, страдалица младая?..Опять недуг порывом набежит,И жизнь твоя, как лист пред бурей, задрожит.Он жилы нежные, как струны, напрягая,Идет, бежит, по ним ударит, – и в ответТы вся звучишь и страхом, и страданьем;Он жжёт тебя, мертвит своим дыханьем,И по листу срывает жизни цвет;И каждый миг, усиливая муку,Он в грудь твою впился, он царствует в тебе!Ты вся изнемогла в мучительной борьбе…Ещё проходит миг; вновь тянутся мгновенья…И рвётся из груди чуть слышимый укор:«Нет жалости у вас! постойте! вы так больно,Так часто мучите меня…Нет силы более! нет ночи, нету дня,Минуты нет покойной. Нет! довольноСтрадала я в сей жизни! силы нет»…

В своей «Исповеди», написанной на склоне лет, она вспоминает свою прошлую жизнь, свои поступки, ошибки, мысли и грехи.

«Исповедь» Натальи Дмитриевны, как справедливо пишет С.Н. Кайдаш-Лакшина, – не литературный жанр, как у Руссо или Льва Толстого. Это действительно исповедь, написанная своему духовнику. Но она обладает несомненными литературными достоинствами. История ее возникновения любопытна. В 1865 году, за четыре года до смерти, Наталья Дмитриевна отправилась в Одессу на могилы своих сыновей. Остановившись в Киеве, она посетила Киево-Печерскую лавру, где мечтала побывать очень давно. Ей захотелось связно и подробно написать историю своей личной, сокровенной жизни, ничего не утаивая и от самой себя. Вернувшись в Марьино, 19 марта 1865 года Фонвизина села за откровенный рассказ о себе. Исписав уже страниц сорок, Наталья Дмитриевна решает начать по-иному. Снова исписывает сорок страниц и опять начинает заново. Шестидесятидвухлетняя женщина, дважды вдова, потеряв сыновей, которых сама оставила, сочтя долг жены выше долга матери, всматривается в истоки собственной жизни, как нечто отдаленное и постороннее ей – как бы для того, чтобы и самой себе уяснить собственный характер, понять причины его рождения. Это не воспоминания, тем более не сообщения о встречах с известными людьми. Автор совершенно лишен и тени тщеславия: не только не кичится, но просто не упоминает даже родства, которым можно было бы похвалиться, скажем, со знаменитым сатириком Денисом Фонвизиным. Только движение внутренней жизни, развитие духовных сил, события чувств, увлечения и привязанности – вот об этом Фонвизина рассказывает с беспощадной искренностью, не щадя себя. Тайны интимной женской жизни переданы тут подробно и искренне. Будем хранить тайны, не нам открытые. Однако они дадут нам в руки ключ к пониманию незаурядной личности. Кроме того, женская исповедь современницы Пушкина, друга Достоевского, героини Толстого не может оставить равнодушным никого, ведь перед нами единственный и уникальный в русской литературе документ.

«Я происхожу, – пишет Фонвизина, – от татарского рода… и неудержима в страстях своих, а с другой стороны – от немцев – народа аккуратного, пытливого, а вместе мечтательного, влюбчивого. Мать обрусевшая немка. Отец образованный татарин, оба православные. У них не стояли дети, кроме меня, последней, единственно уцелевшей, и то, как они верили, еще прежде рождения обреченной Богу для того, чтобы хоть одно дите Господь сохранил им… От матери наследовала я мечтательность и пытливость немецкие, от отца – татарскую сердитую и страстную природу, в высшей степени способность любить и ненавидеть безотчетно… Я была дика и застенчива. Страстно любила свою кормилицу – превосходную женщину, которая, прокормивши меня 4 года, до 9-летнего возраста была моей няней. И дай Бог ей царствие небесное, что не баловала меня, но внушала только доброе и справедливое и непрестанно укрощала мою барскую спесь… От сильного самолюбия я никогда не была довольна собою, все хотелось быть лучше, и потому я не верила, что могу нравиться, все казалось, что если со мною ласковы, то только из жалости, а против жалости восставала вся моя гордость, а потому я была скрытна и не смела – с немногими сближалась, особенно с детьми моих лет… Я искала какой-то высшей чистой человеческой любви…

В памяти моей сохранились некоторые благодатные воспоминания из моего раннего детства: мне было, может быть, год шестой, это было в Калуге в купеческом доме, может быть постоялом, где хозяйку звали Марьей Павловной – а как мою мать звали так же, сходство имен и разность личностей меня очень поразила. Я сидела со своей няней-кормилицей и смотрела на вечернюю зарю. А она что-то рассказывала про Бога, и что все это Он создал. Не знаю почему, эта вечерняя заря мне как бы напоминала его. Я как будто Его смутно