Красный священник - Е. Юань

class="p">Покончив с манипуляциями над подсознанием певицы и учитывая, что дело близилось к полудню, а других снов поблизости не предвиделось, троица поспешила прервать контакт. Одри, Клейн и Леонард благополучно вынырнули прямиком в спальне Мобета и Шьятас.

Скользнув взглядом по несчастному виконту из Четвертой Эпохи, которого эльфийка наглухо спеленала руками и ногами, придавив к самому краю перекошенной кровати, Одри заметно смягчилась. В её голосе проскользнули теплые нотки:

— А ведь они, погляжу, вполне счастливы…

— Чушь собачья! Жить под одной крышей со столь агрессивной, прямолинейной, отбитой на всю голову и скорой на расправу женушкой — чистой воды самоубийство! Лишь такой мазохист, как Мобет, способен ловить от этого кайф… — Леонард, напрочь лишенный поэтического дара, но до краев переполненный тягой к богемной свободе, засунул руки в карманы и с абсолютной серьезностью покачал головой.

Тут же, погрузившись в глубокую задумчивость, он пробормотал себе под нос:

— Впрочем, если копнуть с другого фланга, такому прожженному «вору» только подобная мегера вроде Шьятас и способна вправить мозги. Хм… Одному богу известно, каких пассий предпочитали прочие отпрыски из клана старика…

— Эх, да им и даром не сдались наши охи да ахи. Таков уж их диковинный симбиоз. Как гласил в своих виршах великий Рассел: «Жизнь — дар бесценный, но любовь, поверь, дороже в сотни раз…»

Клейн, молча внимая этой дискуссии, приоткрыл было рот, но тут же благоразумно прикусил язык. Юноша так и не обмолвился, что подлинные Шьятас и Мобет давно мертвы. Что искренность их чувств вспыхнула лишь на самом пороге гибели, а эти спящие здесь фигуры — лишь искусно вылепленные книжным миром фантомы.

Покинув пристанище этой экстравагантной парочки, троица уверенным шагом направилась к кузне Гросселя.

На полпути, сворачивая в очередной проулок, Клейн заприметил того самого Лонзела, носящего гордое прозвище «Философ». «Справедливость» Одри тоже в мгновение ока безошибочно опознала в нем коренного лоэнца.

— Неужто это тот самый солдат, сгинувший больше века назад? — сбавив темп, поинтересовалась девушка.

В памяти Клейна тяжелым осадком всплыли и та пронзительная тоска вояки по родине, и горстка праха, которую он лично предал земле на одном из баклундских погостов. Выдержав пару секунд звенящей тишины, сыщик коротко кивнул:

— Истинно так.

«Господин „Мир“ предался ностальгии… Воистину, он подобен безмятежной глади реки, под водами которой кроются мириады смертоносных, бурных водоворотов…» — едва уловимо мотнув головой, Одри спросила:

— Дозволено ли мне просочиться в его сны? Сплю и вижу, как бы выудить оттуда рецепты эликсиров «Судьи» и «Рыцаря Наказания».

— Без проблем, — бросил Клейн, попутно скосив глаза на Леонарда.

Леонард, всё так же не вынимая рук из карманов, лишь вперил в пространство свой потяжелевший, бездонный взор.

Сидящий на уличной скамье Лонзел в ту же секунду провалился в беспробудную спячку.

А еще мгновение спустя вся троица благополучно вынырнула прямиком в его грезах.

Вокруг кипел жизнью монументальный, шумный мегаполис. Улицы пестрели деревянными постройками, а в снующей туда-сюда толпе угадывались сплошь выходцы из Лоэна.

Черноволосый, синеглазый Лонзел застыл неподалеку от одного из домов, не смея даже сделать шаг навстречу. Лишь когда за порог шагнула женщина в ветхом, выцветшем платье, он с трепетным восторгом бросился к ней, распахнув объятия.

Его руки беспомощно разрезали пустоту, пройдя сквозь фигуру матери, так и не коснувшись плоти.

Солдат вмиг остолбенел. Словно сломанная кукла, он глухо, надрывно выдохнул:

— Мама…

Одри, уже изготовившаяся грубо перекроить ткань сна, замерла, в абсолютном безмолвии досмотрев эту щемящую сцену. Лишь затем она окинула взглядом округу и заприметила ту самую, до боли знакомую монументальную часовую башню.

— Баклунд… — девушка едва заметно прикусила губу. Повернувшись к Клейну, она с тяжелым вздохом поинтересовалась: — Выходит, вырваться за пределы этого вымышленного мира им не суждено?

— Пропасть времени слишком чудовищна. Стоит им лишь переступить черту, как они неминуемо состарятся, обратятся в прах, а то и вовсе развеются по ветру, — голос Клейна звучал ровно, словно неспешное течение бездонной реки. — Впрочем, я всё же переправил одну вещицу Лонзела обратно в Баклунд.

«Вот оно что…» — будучи прожженным «Зрителем», Одри безошибочно уловила ту леденящую, жестокую реальность, что скрывалась за этими ровными словами. Юная аристократка невольно вскинула голову, устремив тяжелый взор за пределы текущего сновидения, туда, где остались Мобет и Шьятас.

Леонард уже было приоткрыл рот, намереваясь выпытать, что это была за вещица, однако, бросив беглый взгляд по сторонам, благоразумно проглотил слова и сохранил глухое молчание.

Вслед за этим Одри с ювелирной осторожностью взяла бразды правления сновидением в свои руки. Благополучно выудив из подсознания солдата оба вожделенных рецепта эликсиров, девушка виртуозно перекроила грезы, позволив Лонзелу вернуться под отчий кров и зажить долгой, счастливой жизнью в объятиях родителей, братьев и сестер.

Воистину, это был прекрасный, безмятежный сон.

Покинув ту часть вымышленного мира, где обитал лоэнский солдат, Клейн, Леонард и Одри вскоре вышли к жилищу Гросселя.

Здесь им предстояло сделать свою последнюю остановку в нынешней экспедиции. Едва выпотрошив из подсознания исполина все необходимые зацепки, троица намеревалась совершить оттуда финальный прыжок прямиком в океан коллективного бессознательного этого книжного измерения, дабы нащупать самую сокровенную тайну существования древнего фолианта.

Глава 1068

Нелогичная деталь

— И… кто из них Гроссель? — с искренней растерянностью на лице поинтересовался Леонард, всматриваясь в пространство сна.

Прямо перед ними пылал исполинский костер, вокруг которого сгрудилось с десяток гигантов. В глазах поэта все эти обладатели серо-синей кожи и единственного вертикального глаза выглядели как братья-близнецы, не имея ни малейших отличительных черт.

«Положа руку на сердце, не будь у меня талантов „Безликого“, я бы и сам их ни за что не различил… Для меня, если отбросить разницу в возрасте, прическах, росте, шрамах, одежде и степени зрелости, все исполины слеплены по одному лекалу…» — мысленно проворчал Клейн. Сохраняя маску ледяной невозмутимости, юноша повернул голову к мисс «Справедливости». Его взгляд красноречиво гласил: «Вы здесь „Зритель“, для вас это должно быть парой пустяков».

Одри изящно указала пальцем на одного из великанов, который с упоением хлестал какое-то пойло и то и дело, во всё горло, исторгал из себя громоподобный рев:

— Вон тот — Гроссель.

— Судя по всему, в традициях их расы высшей степенью одобрения и похвалы служат вовсе не аплодисменты, а именно такой рев. И чем оглушительнее вопль, тем искреннее и глубже признательность.

«Мисс „Справедливость“ нынче рассуждает прямо как заправский этнограф… Хвала небесам, что