Эликсир. Парижский парфюмерный дом и поиск тайны жизни - Тереза Левитт

“химия не предоставляет средств для безошибочного опознания всех элементов, входящих” в это средство. Фарина особенно подчеркивал это, желая показать, что его eau обладает такими достоинствами, что даже лучшие химики бессильны их объяснить, и что когда дело касается экстрактов растительно-животного происхождения, химия “находится еще в колыбели” 65.

Парфюмерный дом Ложье с трудом сводил концы с концами. Второй магазин на рю д’Абукир закрылся. Наполеоновские войны породили новые проблемы: Англия развернула контрблокаду (в ответ на континентальную блокаду, объявленную Наполеоном), и Ложье не могли больше делать поставки по заказам из-за границы. Переломным моментом стал неурожай, и 11 февраля 1811 года семья оказалась на грани разорения. Ложье обратились к правительству с просьбой о займе в размере 120 тысяч франков и умоляли лично императора “спасти от катастрофы торговый дом, имеющий хорошую репутацию” 66. Наполеон одобрил выдачу займа, ответив: “Мы всегда слышали о доме этих фабрикантов как о предприятии, славящемся своей порядочностью и большим размахом в делах” 67.

Илл. 15. Реклама одеколона, в которой подчеркивается, что это “немецкое изобретение”, доведенное до “французского совершенства”. Здесь идет речь о продукте, который позже продавал другой торговец, Теодор Шалу.

В 1812 году Блез Ложье ушел на покой, предоставив сыновьям продолжать его дело уже в новых условиях. Он вернулся в Грас и купил огромный дом на главной площади. В Париже его сменил старший сын Жан – и вскоре стал одним из первых во Франции парфюмеров, запатентовавших свои продукты. Хотя сама патентная система, brevets d’inventions, была создана еще в годы революции, парфюмеры начали пользоваться ею лишь после того, как развернулась борьба государства с “секретными” снадобьями. 15 сентября 1812 года Жан Ложье подал заявку на получение патента на свой рецепт одеколона. Это был третий по счету патент, выданный на парфюмерное изделие на спиртовой основе 68. В тексте патента уточнялись научно обоснованные характеристики продукта, подчеркивалось, что они “соответствуют определениям Боме, усовершенствованным г-ном Шапталем”. Этот одеколон был только первым из нескольких товаров, которые Ложье решил запатентовать. Другие заявки были поданы на Eau de Paris и на давнюю Eau Régénératrice 69. Третий сын Блеза, Антуан-Франсуа, переехал в другой дом на той же улице – рю Бур-Л’Аббе, № 26. В 1814 году он вступил в торговое партнерство с еще одним дельцом, Гибером, и вместе с ним начал производить одеколон по патенту, который он получил на свое имя от Жан-Мари Фарины III (прямого потомка самого первого Фарины из Кёльна) 70.

Сотрудник и бывший ассистент Фуркруа Воклен тоже ходатайствовал о получении патента на собственный одеколон. Когда-то он одним из первых высказывался о необходимости отделить парфюмерное дело от врачебно-аптечного, и сами его действия указывают на противоречивость его позиции. Спору нет, что некоторые вещества растительного и животного происхождения оказывают глубокое воздействие на человеческий организм. На этом и держалась вся фармация, и это было очевидно всякому, кто, допустим, чуть-чуть пожевал белладонну[10], а потом его одолели сильнейшие галлюцинации, или кто попробовал корень ипекакуаны[11] – и у него сразу же началась рвота. Аптекари издавна говорили о “действующих началах” растений, подразумевая их “воздействие на животный организм”. Но что же именно производило эти воздействия, и как новая химия могла бы подступиться к их объяснению?

Глава 5

Загадка растительности

Л’Эгль, Франция, 1803

В час дня жители Л’Эгля, города в 140 километрах к северу от Парижа, услышали какое-то глухое громыхание. Оно походило на гром, но небо было ясное, ничто не предвещало грозу. Поглядев наверх, люди увидели проносящийся мимо огромный огненный шар. Приземлившись на поле неподалеку от города, он внезапно разорвался на тысячи кусков, и один за другим раздались оглушительные взрывы, которые были слышны на расстоянии 80 километров. Селяне побежали в поля и увидели, что там все усеяно камнями, глубоко врезавшимися в землю, как будто их зашвырнула туда мощная сила, и на ощупь эти камни оказались горячими. В поле отчетливо слышался странный свист, а от камней исходил серный запах. Все это было странно и настораживало. Но на дворе уже стоял век Просвещения, и местные жители без долгих раздумий обратились за разъяснениями к ученым. Через две недели Фуркруа зачитывал их вердикт с кафедры Академии наук 1.

Люди не в первый раз видели, как с неба падают камни. Метеориты как явление были известны издавна, хотя авторы научных трактатов пытались всячески дистанцироваться от самой мысли, что камни действительно могут падать с неба. Аристотелева система с ее строгим разграничением небесного и земного, разумеется, относила метеориты к подлунным феноменам, а возможными причинами их появления назывались, например, вулканическая деятельность, или сильные ураганы, или иные погодные волнения. Даже после отказа от Аристотелевой системы, признанной устаревшей, философы-просветители, как правило, просто отмахивались от гипотез о небесном происхождении метеоритов как от глупых сказок, на которые падки разве что легковерные крестьяне. Лавуазье полагал, что новая химия сможет доказать земное происхождение этих камней. Он сумел выявить наличие пиритов в метеоритах и подумал, что именно они притягивают молнию, из-за чего их окрестили “грозовыми камнями” 2. Газетные репортеры вторили этому мнению и заверяли читателей: “Мы же не воюем с Луной” и “Все происходит в воздухе, внутри той огромной лаборатории, где собираются молния, град и грозы” 3. Но споры не утихали. Некоторые видные ученые – и в их числе Пьер-Симон де Лаплас, самый знаменитый французский астроном, – склонялись к тому, что метеориты все же имеют внеземное происхождение.

Огненные шары из Л’Эгля заслуживали серьезного изучения. Шапталь, министр внутренних дел, поручил провести расследование самому новому члену Академии наук – Жан-Батисту Био, который пришел на свое первое в жизни заседание в тот самый день, когда упал метеорит. В Академию Био попал весьма замысловатым путем. В 1792 году, когда начались революционные войны, ему было восемнадцать лет. Он немедленно поступил на службу в армию, а затем прошел командирскую подготовку в составе первого курса студентов, набранных в только что основанную Политехническую школу (École Polytechnique)[12]. После войны он женился и переехал в родной город жены, Бове, где устроился в высшую школу преподавателем математики. Однако Био продолжал лелеять, как он позже сам выражался, “непомерные амбиции: проникнуть в высшие сферы математики, где можно открыть законы небес” 4. Не желая отсиживаться на обочинах науки, Био написал Лапласу и попросил у него отпечатанный пробный экземпляр его