Эликсир. Парижский парфюмерный дом и поиск тайны жизни - Тереза Левитт

Лавуазье, в новой химии главная линия раздела проходила между кислотами и основаниями, а продуктами, добывавшимися из растительного мира, всегда были только кислоты. Правда, поташ и кальцинированную соду тоже получали из растений, а они, как хорошо известно, являются щелочами, или основаниями, однако большинство химиков – и в их числе Фуркруа – объясняли их щелочную природу происхождением из минералов, содержащихся в почве, а не из самого растительного материала, который еще нужно сжечь, чтобы получить золу 42. Морфин же сам являлся основанием, чего никогда раньше не видели в органическом царстве. Гей-Люссак заподозрил, что это вещество относится к отдельному классу молекул, – и назвал его органическими солетворными основаниями. (Солетворными значит способными вступать в реакции с кислотой и образовывать соль.) Сейчас их называют алкалоидами, и именно они позволили проложить в исследовательском поле заманчивый новый путь.

Воклен и его ученики погрузились в исследования. Фуркруа умер в 1809 году, но вместе с Вокленом они уже вырастили новое поколение фармацевтов, хорошо усвоивших принципы Лавуазье. Их самым многообещающим учеником был Луи Жак Тенар, и со временем к нему перешла преподавательская должность Фуркруа в Политехнической школе и на факультете наук, а в 1804 году – и место Воклена в Коллеж де Франс, когда тот ушел на покой. Робике, который ранее помогал Воклену в работе с горьким миндалем, теперь сам занимал должность в Школе фармацевтики, а именно заведовал кафедрой естественной истории лекарств. Он задался целью проверить истинность всех утверждений Сертюрнера, тем самым открывая новый путь к изучению действующих компонентов растений.

Вскоре два других бывших ученика Школы фармацевтики, Пьер Жозеф Пеллетье и Жозеф Бьенеме Каванту, обнаружили еще один алкалоид и назвали его в честь своего наставника “воклином” 43. Они изучали бобы Святого Игнатия, или рвотные орешки, остановив на них свой выбор как на одном из “наиболее активных растений, используемых в фармакологии” 44. Давно было известно, что эти орешки содержат быстродействующий яд, от которого останавливается сердце; на Филиппинских островах, откуда это растение было родом, в его сок окунали наконечники дротиков. В 1818 году Пеллетье и Каванту выделили ядовитый компонент. Представляя свою работу на суд Академии наук, ученые мужи указали на то, что это один из самых смертоносных ядов из всех известных, и рассудили, что “любезное имя не может быть дано столь вредному веществу”. Тогда Пеллетье и Каванту пришлось придумывать новое название. Они предложили назвать яд “стрихнином” – от греческого слова στρύχνος, “горький паслён”, – и оно прижилось 45.

Вслед за этим за короткое время один за другим выявились новые алкалоиды. Уже через два года Пеллетье и Каванту открыли не менее пяти из них 46. Самым важным был хинин – действующее вещество хинного дерева. Кора этого южноамериканского дерева была одним из широко востребованных снадобий в шкафчике любого аптекаря. Она действовала как жаропонижающее средство, причем самое эффективное из всех имевшихся. Поэтому выделение хинина, этого “противолихорадочного вещества”, или антипиретика, ознаменовало важный прорыв в медицине.

Робике пополнил список алкалоидов. Продолжая работать с опиумом, он обнаружил, что в нем содержатся и другие алкалоиды. Один из них он назвал кодеином, а уже открытое Дероном “особое вещество” определил как алкалоид “наркотин” (сейчас его называют носкапином[17]). Лихорадочная страсть к выявлению новых алкалоидов передалась и немецким химикам. И когда Иоганн Вольфганг фон Гёте попросил своего друга, химика Фридлиба Рунге, изучить его любимый напиток – кофе, Рунге открыл еще один алкалоид – кофеин.

Казалось, аптекарский шкаф, так долго хранивший свои секреты, удалось взломать. Самые древние и востребованные лекарственные средства одно за другим обнаруживали свои действующие начала. Наука находила объяснения эффекту тех лекарственных растений, которые с давних времен славились способностью воздействовать на сознание. Белладонна, цикута, корень мандрагоры – вся их сила заключалась в алкалоидах. Объясняла химия и свойства привезенных из Нового Света растений, спрос на которые так подскочил, что это подстегнуло международную торговлю и по-новому перераспределило население Земли. Кофе, табак, хина – все это было приручено и изучено, их действующие вещества были выявлены и названы кофеином, никотином и хинином. Быть химиком в ту пору было невероятно увлекательно.

Глава 6

Храм промышленности

Париж, Бур-Л’Аббе, 1824

Улица Бур-Л’Аббе находилась в тени аббатства Сен-Мартен-де-Шан с тех самых пор, как возникла. Монастырский комплекс, расположенный поначалу за городскими стенами Парижа, а затем, после расширения города, уже внутри, существовал больше тысячи лет. Строительство монастыря началось с часовни, трапезной и нехитрых братских келий, но позже, в XII веке, рядом с этими зданиями выросла нарядная готическая церковь – достойная соперница собора Нотр-Дам, возведенного в Париже немногим ранее. С годами обитель обретала все больший вес и вскоре уже стала одним из богатейших религиозных заведений во Франции. В 1789 году монастырь собирал дань почти с сотни подчиненных ему приоратов, наместничеств и приходских церквей, рассеянных по стране, – и это несмотря на то, что в самом аббатстве к тому времени проживало всего двенадцать монахов 1. Столь вопиющее стяжательство – особенно оголтелое накопление богатства, роднившее церковь с аристократией, – привлекло внимание революционеров, и в 1790 году Национальное собрание конфисковало неправедно нажитую собственность. Позже Конвент постановил превратить аббатство в ремесленное училище: так появилась Национальная консерватория искусств и ремесел (под “искусствами” подразумевались скорее “производство и промыслы”). Церковь решено было переоборудовать в музей, в котором выставлялись бы новейшие образцы техники и машин, а всему бывшему монастырю предстояло превратиться в храм, посвященный новому промышленному веку.

Но планам этим было дано осуществиться далеко не сразу. На протяжении почти всех лет революции территория распущенного аббатства просто пустовала; ненадолго там устроили тюрьму, а затем – кустарную фабрику по производству оружия. При Наполеоне из церкви сделали своего рода склад для конфискованных машин и механизмов, и ее залы заполнились дорогими аппаратами и приспособлениями, некогда украшавшими королевские гостиные. Например, там выставили механический автомат ростом с человека, когда-то подаренный Марии-Антуанетте. Эта кукла-автомат умела исполнять молоточками на цимбалах восемь любимых мелодий королевы; ее руки приводил в действие механизм, спрятанный под юбкой. Были и “механические картины” в толстых позолоченных рамах, оживлявшиеся при помощи целой системы приводов и рычагов. Одна картина изображала сбор лаванды: повозка, запряженная лошадьми, медленно проезжала по полю, а вокруг паслись коровы, овцы и козы, двигавшиеся и мычавшие или блеявшие механическими голосами. Как публичный музей церковь наконец начала действовать в 1806 году: для осмотра коллекции посетители могли приходить по воскресеньям и четвергам. Помимо игрушек, сделанных для