Эликсир. Парижский парфюмерный дом и поиск тайны жизни - Тереза Левитт

убивал жертву в считаные секунды. В 1780-е годы французские химики называли этот яд “прусской кислотой”[14], после того как шведский фармацевт Карл Вильгельм Шееле обнаружил его в препарате, сделанном из синего пигмента, который назывался “прусской лазурью”[15]. Сам этот пигмент не содержал миндаля и имел довольно неприятный состав: кровь, поташ и железо. Но запах, который он издавал, отчетливо опознавался как миндальный, и токсичность была в точности такой же. Шееле умер вскоре после того, как обнаружил это любопытное сходство, но французские химики взяли его открытие на заметку и продолжили исследования 14.

Особенно увлекало Фуркруа и Воклена исследование “прусской кислоты”, и они заполнили свою общую лабораторию образцами растительного сырья, которое, подвергшись дистилляции, производило ее: в первую очередь это были, конечно, орехи горького миндаля, но еще и ядра персиковых и абрикосовых косточек и вишневые косточки. Воклен даже додумался до проведения “обратных” опытов: пытался превратить “прусскую кислоту”, полученную из абрикосовых семян, в прусский синий пигмент, чтобы доказать их родство. Но в процессе этих экспериментов он заметил, что со знакомым запахом происходит что-то странное: “Результаты не соизмеримы с вызвавшей их причиной” 15. У “прусской кислоты” запах довольно слабый, и в тех ее образцах, что Воклен получал из миндаля и других плодов, ее концентрация была относительно низкой. Однако сами образцы издавали очень сильный запах. Возможно, заметил Воклен, миндальный запах исходил не только от “прусской кислоты”. Он на время оставил этот вопрос и занялся другим, зато эта загадка завладела воображением его тогдашнего ассистента Пьер-Жана Робике.

“Прусскую кислоту” со временем французы переименовали в cyanure – “синеродистое соединение”, от древнегреческого слова κύανος, “темно-синий”, – а после химической революции она стала называться цианидом или солью цианистоводородной (синильной) кислоты 16. Для новой химии это ознаменовало очередную победу, однако Робике по-прежнему не давала покоя тайна “прусского запаха”. Какова же связь между убойной силой вещества и тем запахом, что, по-видимому, всегда ей сопутствует? Вопрос этот погружал его в глубоко парадоксальную загадку ароматов. По его словам, Лавуазье и Фуркруа сослали аромат в царство “воображаемых сущностей” – по сути, отказали ему в самостоятельном существовании, сведя лишь к совокупности летучих компонентов, которые быстро рассеиваются и исчезают 17. Однако для чего-то “несуществующего” запахи явно обладали сверхъестественной силой воздействия на человеческое тело или, как выразился Робике, “на животный организм” 18. Прежнее, уже сочтенное негодным понятие “направляющего духа”, esprit recteur, похоже, предлагало более удовлетворительное объяснение: ведь оно указывало на то, что подобные тонкие жидкости способны оказывать ощутимое воздействие на живую материю.

Париж, тюрьма Сент-Пелажи, 1814

Мало какие растения оказывали на организм воздействие более желаемое, чем опиум. И найти его в Париже не оставляло большого труда. Продажа опиума была совершенно легальной и даже никак не регулировалась. А в придачу к тому, что его вероятнее всего было обнаружить на полках какой-нибудь аптеки, не существовало никаких правил, которые бы как-то ограничивали круг лиц, уполномоченных продавать опиум. Например, Ложье и сыновья выставляли его вместе с другими лекарственными средствами, помогавшими при “головных болях”, травмах и прочих недугах. К тому же сам по себе опиум обладал характерным неприятным запахом, и потому его редко продавали в чистом виде, а чаще включали как один из компонентов в состав настоек, где его уравновешивали другие, более благовонные растительные ингредиенты, а значит, он попадал в ведение парфюмеров.

Опиум был известен людям еще в древности, но рост его популярности в Европе происходил параллельно с употреблением алкогольных напитков. Немало способствовал его распространению Парацельс, также неустанно восхвалявший достоинства дистиллированного спирта. Он именовал опиум “камнем бессмертия”, щедро прописывал своим пациентам и экспериментировал с ним и на себе, и на других 19. По словам его ассистента, маленькие черные пилюли больше всего напоминали “мышиный помет”, но Парацельс похвалялся, что “этими пилюлями он может пробудить мертвых” 20. А спустя сотню лет с таким же восторгом отзывался об опиуме английский аптекарь Томас Сиденхем, утверждавший, что из всех известных ему лекарств “нет ни одного столь же безотказного и действенного, как опиум” 21. Однако его неприятный горький вкус многих отталкивал. Чтобы отбить его, Сиденхем придумал состав, в котором разведенный в спирте опиум был приправлен шафраном, корицей и гвоздикой. Назывался этот эликсир лауданум. Он стал пользоваться огромным спросом, но, как ясно показал Томас де Квинси в своей автобиографической “Исповеди англичанина, употребляющего опиум” (1821), эта настойка могла вызывать сильнейшую зависимость.

Во Франции тоже пристрастились к опиуму: в 1803 году туда было ввезено 2000 фунтов, а в 1807 году – уже 3000 фунтов этого наркотика 22. Аптекари издавна ценили опиум за способность облегчать боль и продавали его в виде различных настоек, мазей и порошков 23. Антуан Боме подробно рассуждал о нем в своих “Элементах теоретической и практической фармации”, сообщая, что лучший опиум поступает из Персии и Турции в виде прессованных плиток со жгучим запахом, сформованных из млечного сока, который выжимается из крупных головок мака. Он давал подробнейшие инструкции: как очистить эту массу, перегнать, а затем поместить в водяную баню, где та должна “доходить” еще несколько недель или даже месяцев, чтобы получился опиумный экстракт. Боме приводил несколько рецептов этого экстракта: помимо рецепта Сиденхема, изобретшего лауданум, один, например, с использованием “спирта с амброй” был заимствован у парижского медицинского факультета, еще один, с медом, – у аббата Руссо, и еще один, с айвовым соком, – у врача Ланжело 24. Боме также рассказывал о другом часто применявшемся способе обработки опиума: его смешивали с медом, так что получалась сладкая паста или лекарственная кашка – обычно ею обмазывали больной зуб, чтобы унять боль. Такие болеутоляющие или снотворные средства называли опиатами, и расширительно этот термин со временем начали применять ко всем пастам, содержащим лекарство в виде порошка и прикладывающимся к больным зубам. Подобные снадобья продавал и Ложье – у него в магазине они лежали в отделе, отведенном для средств зубной гигиены 25.

Как же объяснялось действие опиума? Мольер в комедии “Мнимый больной” высмеивал врача XVII века, который на вопрос о том, отчего опиум нагоняет сон (“кваре опиум фецит засыпаре?”), отвечает уклончиво-обтекаемо, что он “хабет свойство такое – вирус снотворус, которус… натуру усыпира”[16]. Боме заострял внимание на его “вредоносном и наркотическом аромате”, приравнивая его к “principe recteur”, который и отвечает за его воздействие. Фуркруа и Шапталь тоже придавали особое значение дурному запаху. Опираясь на работу Боме, они надеялись отделить