Опять 25! - Юлия Валерьевна Набокова

безнадежно устаревшей и подумала, что встреться два поколения молодежи, ее и нынешнее, лоб в лоб, они бы вытаращились друг на друга, как на инопланетян. У нее всегда была живая фантазия, вот и сейчас представилось, как пространство у памятника Пушкину разделилось на две реальности: черно‐белый мир ее молодости и цветной нынешний. В черно‐белом пили газировку, в цветном – пиво. В черно‐белом нетерпеливо поглядывали на уличные часы, гадая, почему задерживается приятель, в цветном – звонили по сотовому и интересовались, где находится собеседник. В черно‐белом говорили при встрече «Привет», а в цветном целовались взасос. В черно‐белом гордились трудовыми подвигами, а в цветном – модными гаджетами. В черно‐белом мечтали о светлом будущем, а в цветном – о новых сапожках. А потом вдруг кто‐то заметил бы стеклянную перегородку между мирами, и юные лица прильнули к стеклу, в изумлении разглядывая своих предков, а те – людей светлого будущего… Не таким оно представлялось, когда ей самой было двадцать и она ждала у этого памятника Мишу.

Аполлинария задрала голову, рассматривая бронзового Пушкина. Уж если ей так чудно, каково же ему, видавшему еще благородных царских офицеров и аристократичных барышень дореволюционной эпохи? Интересно, какие бы стихи написал великий поэт о современной эпохе? Кого бы сделал героем нового времени? Был бы опальным поэтом или выбился в звезды соцсетей и стал желанным гостем телеэфиров? Писал бы высокохудожественные поэмы или простые, как три копейки, рекламные слоганы и попсовые песенки?

– Какого хрена? Я тут уже минут двадцать задницу морожу. – Следом раздался такой отборный мат, что Аполлинария неодобрительно покосилась на сутулую девочку лет пятнадцати, которая жадно прихлебывала пиво из жестяной банки и серчала на кого‐то в мобильник. Аполлинарии стало мучительно неловко перед поэтом, написавшим стихи про чудное мгновение и очей очарованье, за эту невоспитанную грубиянку. Куда только родители смотрят? И знает ли девочка наизусть хотя бы одно стихотворение великого русского поэта? Скорее нет, чем да.

– Ну здравствуй! – К Аполлинарии ринулся полный прыщавый парень лет двадцати трех, от которого так сильно разило потом, что ей захотелось зажать нос.

Обознался паренек, она равнодушно скользнула по его лоснящемуся, как блин, некрасивому лицу и глазам навыкате, не обнаружив в них ни единого проблеска интеллекта. Надо же, ведь к кому‐то же он пришел, кто‐то его ждет, в этих его мешковатых несвежих джинсах и засаленной куртке, с этой его кривой улыбкой!

– Я тебя столько искал, где же ты была все это время? – требовательно осведомился он, пятерней цапнув ее за плечо.

– Вы обознались, юноша, – холодно произнесла Аполлинария, сбрасывая его руку. На пальцах остались следы масла и крошек. Похоже, этот обжора явился на свидание после сытного обеда в ресторане фастфуда.

Она нащупала в кармане пальто платок и вытерла ладошку, борясь с желанием прижать к носу платок. От парня нещадно разило застарелым потом, у нее даже заслезились глаза.

– Не помнишь меня? – Обжора и не думал уходить. – Ну же, посмотри повнимательней!

Аполлинария раздраженно взглянула в пустые водянистые глаза, заметила воспаленные щеки и зреющий на лбу прыщ, вспомнила, как страдала в школьные годы от прыщей Ксюшка. Тогда от напасти помогло одно народное средство…

Дай бог памяти! Надо бы записать мальчонке рецепт.

– Ну, вспомнила? – продолжал напирать тот. – Мы встречались в твоих снах!

– Где? – изумилась Аполлинария.

В последнее время ей снились времена ее молодости, явившийся с повинной Миша Медовников и друзья‐комсомольцы, осуждавшие его за то, как он поступил с Аполлинарией. А этого паяца не приняли бы даже в октябрята.

– Правда, тогда я был в шлеме и на белом коне, – горделиво добавил он, изображая из себя рыцаря из девичьих грез.

От изумления Аполлинария потеряла дар речи. Невероятно, но, кажется, этот паяц знакомится с ней таким оригинальным способом. Она мысленно поставила парню пятерку за полет фантазии. Однако пока от него разит потом, как от футболиста после матча, рассчитывать на взаимность ему не приходится. Она уже собиралась прочитать ему лекцию о личной гигиене в духе Мойдодыра, как тот ее перебил.

– Ты что, думаешь, что можешь смотреть на меня как на сексуальный объект и тебе это сойдет с рук? – Воодушевленный ее молчанием, он самодовольно выгнул бровь, так что прыщ взмыл к неопрятной челке, всем своим видом взывающей о головомойке.

– Повтори, что ты сказал? – начала закипать Аполлинария.

Сейчас она выскажет этому малолетнему грубияну все, что о нем думает! Сначала хоть бы руки вымыл, прыщи свел и хорошим манерам поучился, прежде чем приставать к порядочным девушкам! Ей показалось, что даже бронзовый Пушкин покраснел, отчаянно стыдясь за мужской род в лице прыщавого нахала.

– Ты очень красивая, – прогундосил нахал, плотоядно таращась на ее пышную грудь. И тоном покупателя на выставке породистых лошадей произнес: – А красивых девушек надо размножать.

На смену гневу пришла брезгливая жалость. Нет, на таких убогих чудиков, важно вещающих отвратительные пошлости, даже обижаться нельзя. Их можно только пожалеть и исключительно в педагогических целях устроить им хорошую порку. Авось поумнеют. Это даже хорошо, что он пристал к ней, а не к стоящей по соседству голубоглазой блондиночке. Та, в силу юного возраста, только и смогла бы похлопать ресничками или сбежать от нахала, не сумев дать ему отпора.

– Улыбаешься – значит, согласна? – обрадовался паяц, затем полез в карман за потертым блокнотом, зашуршал страницами и торжественно изрек: – Я тут проверил свое расписание – я могу сделать тебя беременной к 8 марта.

А потом он растянул масляные губы в самодовольной улыбке, и Аполлинария заметила брешь в его желтоватой улыбке.

– Тут у меня парочки зубов нет, – ничуть не смутился он, – зато больше места для твоего языка. Ну что, красотка, – он наклонился к ней, – хочешь увидеть ступни своих ног в зеркале заднего вида моей машины?

– А ремнем по заднице не хочешь, паршивец? – ласково спросила она.

– Ролевые игры? – оживился паяц. – Типа ты госпожа, а я раб? Да мне с тобой повезло, детка! А по тебе нипочем не скажешь, что ты уважаешь садомазо.

– Сейчас я тебе устрою и садо, и мазо, – пообещала Аполлинария и схватила малолетнего паршивца за ухо.

– Ай‐ай‐ай! – тоненько завизжал он. – Отпусти, психованная!

– А что, размножаться ты уже не хочешь? Чтобы завтра же в школу с родителями, – вырвалось у нее.

– Припадочная! – выкрикнул тот, вырываясь, и унесся со всех ног, расталкивая прохожих.

– Так его, – одобрительно кивнула та самая нежная блондиночка, похожая на Снегурочку, – пикапера этого недоделанного.

– Он что, болен? – ужаснулась Аполлинария, услышав слово, похожее на диагноз.

Неужели она приняла за хулигана умственно