Почему трудно быть вместе. И как найти ритмы и связи в отношениях - Марина Перепелицына

Я с детства могла что-то достаточно долго терпеть, создавая для других иллюзию титанических границ, держа их на плотном засове, не замечать, игнорировать, обдавая холодом самодостаточности, при этом уговаривая себя еще потерпеть в надежде, что что-то волшебное произойдет и воцарится то, что так долго меня не устраивает. Мой «кот» в какой-то момент прекращал благодушно мурлыкать и, неожиданно для всех, в том числе иногда и для самой себя, превращался в мгновение ока в пыльную бурю и тогда: ничего не видно, рот не раскрыть, ибо будет полон песка, глаза тоже лучше зажмурить. Пыльная буря накрывала обидчика молниеносно, со всеми его анализаторами, и что-то поделать с этой разрушительной силой было уже сложно.

Много лет я плохо понимала, что делать и со своим терпением, и потом – с разрушительным гневом. По-видимому, мои границы и были той чашей терпения, за которыми накапливались все виды энергии сразу, сдерживать которые на каком-то этапе становилось невозможным.

Ситуация, которую я хочу рассказать, случилась весьма неожиданно, когда моей старшей внучке было лет восемь – девять. Она в очередной раз что-то там натворила у себя в комнате, я в очередной раз приготовилась проглотить разведенное ею свинячество, ограничиваясь сухой нотацией, окрашенной в черно-белые тона. Как вдруг я поймала себя на том, что вот уже последние несколько минут я говорю в пустые глаза, привыкшие к такому сухому журению без последствий и санкций. Что-то активно в моей чаше терпения забулькало и стало нагреваться, разливаясь внутри. Собрав свою волю для сдерживания, со всей воспитательной твердостью я что-то сказала еще, но тут раздалась тихая фраза, которая последней каплей все-таки проникла в мою булькающую чашу, собственно, и сотворив эту историю: «Уборщица должна отрабатывать свои деньги, а то ей скоро будет нечего делать».

Я не помню, каким стало мое лицо, но, по-видимому, лицо именно встало, все границы уже трещали под натиском закипающего гнева, и вдруг я заметила тело внучки. Обычно оно очень юркое, подвижное, как из пластилиновых мультиков, увенчанное сверху копной рыжих волос, которые солнечным ореолом разлетались вокруг, как венец. Она никогда не была хрупкой девочкой, но была ладная, крепкая и шустрая. Но в тот момент я увидела застывший каркас тела, с вогнутой грудиной внутрь, повисшими впереди каркаса плечами, затянутой туда же головой. Всю эту картину тела замыкали в прямом и переносном смысле руки, медленно уползавшие назад и сомкнувшиеся в конце концов замком.

Без всяких интерпретаций, на которые у меня не было ни времени, ни сил, на меня одномоментно обрушился невидимый тюк, придавивший гнев. Тюк был набит угрызениями вины и совести, жалостью вперемежку с любовью, стыдом, болью сожалений и раскаяния, но самое главное – ужасающее осознавание ощущений себя в моменте гнева. Я как будто увидела со стороны: свое лицо, зажатое тисками праведной справедливости и гнева, четко оформленные фразы хорошо поставленным голосом, монументальный статут своего тела, и… мне стало жутко от увиденной целостной картинки этого воспитательного процесса. Слава Богу и хвала профессии, что у меня хватило сил эту картину смотреть, видеть, рассматривать и переживать одновременно.

Эта «встреча двух существ» – меня и внучки – была ужасна в своей очевидности и прекрасна для расширения моей осознанности. Я молча смотрела на то, что никак не могла ни понять, ни увидеть эта девочка: место нашей встречи было завалено обломками моего гнева, ошметками ее детского цинизма, осколками моей чаши терпения – и в этой звенящей тишине мы молча смотрели друг на друга, а я осознавала кончину моего терпения, история которого уходила в дали детства. Ощущение чего-то опускающегося внутри было настолько острым, что я успела подумать: «Наверное, так душа падает в обморок».

Но вслед за этим ощущением мое лицо начинает спускаться откуда-то сверху на свое место, а ее тело напротив меня, словно мотылек, выпорхнуло из каркаса и стало приближаться поближе ко мне, заглядывая в глаза. Я стояла посередине кухни, пригвожденная к столбу родительского позора, в волнах осознавания происходящего и знала точно одно: так – больше никогда. Соня сидела напротив, смотрела на меня с выражением лица, похожим на собачье, и в нем отражались ее вера и любовь, несмотря ни на что.

Как хорошо я знаю это выражение (!): оно бывает исключительно у детей и собак. Они любят нас, несмотря ни на что. Потом одни вырастают, и дальше – как сложится, а собаки уходят в свой собачий рай, оставляя нас с разбитой частью сердца и верой в их нескончаемую любовь. Мне всегда интересно, если бы они жили лет пятьдесят и больше, они бы в конце концов заговорили или все-таки нет? Как истинный собачник, а в нашей семье собаки живут с регулярным постоянством, я тихо сказала то, что можно сказать только ребенку и собаке в таком моменте: только истинную правду, без всяких фильтров и примесей в виде фальши и долга:

– Мне никогда еще не было так больно от собственной чудовищности. Так с тобой – больше никогда. Ни одна убранная комната не может измерять ценность наших с тобой отношений. А твоя человечность всегда будет измеряться отношением к людям, в том числе и к уборщицам.

Когда-то З. А. Миркина[45] в одном из интервью сказала: «Важно уметь протереть душу чувством вины до дырки, в которую войдет свет». И свет к нам вошел. Это был момент, когда неизвестная мне сила толкнула меня внутрь Другого, чтобы там внутри увидеть весь ужас ребенка под прессингом давления большого взрослого: того, кто всегда сильнее и больше. Это было мгновение, в прямом смысле «мордой об стену», и каменные стены сердца, закаленного терпением, рухнули, открывая границы состраданию.

Я всегда была уверена, что для настоящего душевного сострадания нужен неимоверно долгий и великий путь. Оказалось, что все это – мною же надуманные представления с ошибочными выводами. В моменте ситуации мне было не до поисков путей. Я просто обнаружила его внутри, почувствовала сердцем: там не было боли – там была любовь. Инсайты трубили в горны, потому как никогда до этого я не осознавала внутри себя место-обиталище подлинного сострадания.

Этот опыт стал еще одним инсайтом, как может развиваться наша душа. Мы позволяем себе быть познанным другим с помощью капли правды, одновременно позволяя и себе без страха познать другого. В тот день мы с Соней увидели друг друга по-настоящему.