Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

личностей, никаких альтернативных ви́дений, никакой, если угодно, интеллектуальной синергии. Если килограмм повидла смешать с килограммом говна, получится два килограмма говна, и каким бы повидлом ни был Белоусов — ну, вы понимаете. Цели ставит Путин, ставки делает Путин, решения принимает Путин, и чем профессиональнее назначенец, тем быстрее он растворится в Путине. Время, надо полагать, пошло.

17 мая 2024

Слово «терроризм» в наше время заездили, но если искать в новостях настоящий классический теракт — так вот же он: группа вооруженных людей окружает и блокирует полицейский участок, требуя выдать им человека, пытающегося спастись внутри — ну как это еще воспринимать, теракт и есть, и на такой случай в российской полицейской традиции существуют всякие планы «Крепость», когда полиция баррикадируется в своем здании, а на помощь осажденным полицейским едет спецназ, который через сколько-то минут обезвредит нападающих и отрежет им, как заведено с некоторых пор в России, ухо. Но ничего такого мы не видим, вместо этого полиция робко ведет переговоры с террористами (а считается ведь, что это недопустимо) и сама пропускает их в здание, а потом радуется, что их удалось перехитрить — человеку, за которым охотятся бандиты, удалось незаметно для них выскользнуть из полиции и, более того, сбежать из страны, это хэппи-энд — гражданин, никаких законов не нарушивший и ничего преступного не совершивший, бежит из страны, и это повод для радости — за границей вероятность, что человека убьют, остается ненулевой, но, во-первых, все-таки снижается по сравнению с почти стопроцентным риском в России, и во-вторых — когда убьют, пусть болит голова у какой-то другой полиции, иностранной.

А болит ли у российской? Да как будто и нет. О ней ведь даже не скажешь, что она не в состоянии защитить обратившегося к ней человека, да и себя саму, от этих террористов. Существует же, повторим, и план «Крепость», и с антитеррористическими подразделениями уж в Москве-то никаких проблем нет, за полминуты подъедут, если вызовешь. А если не вызывают — это уже другой вопрос. В эту игру играют двое, и помимо вооруженных негодяев, преследовавших девушку, соавтором драматичного сюжета выступает само российское государство. Чеченизация России имеет не этническую и не религиозную, но политическую природу. Напоминать об этом приходится каждый раз, это обстоятельство действительно теряется под натиском фактурных участников событий на месте, но ни нынешняя драма Лии Заурбековой, ни похищение забытой уже Заремы Мусаевой в Нижнем Новгороде, ни выдача, вероятно, на смерть Седы Сулеймановой, ни отправка на пытки в Чечню Никиты Журавеля не были бы возможны, если бы не согласие, а точнее — соучастие федеральных силовых и политических структур. Эпизодов столько, что разрозненными эксцессами считать их невозможно, и заводимый каждый раз разговор о чеченизации вызывает теперь некоторую неловкость — уже невозможно считать происходящее стихийным процессом, это именно система, и нет поводов считать, что каждое проникновение «древних чеченских традиций» туда, где им не место, как-то вредит или противоречит государственным интересам — нет же, нам именно демонстрируют, что так положено, так надо, и никаких альтернатив этим террористическим практикам не существует. Когда бойцы с золотыми пистолетами кого-нибудь (сначала своих, однажды и Немцова) убивали в Москве, можно было думать, что власть допускает такое — и как раз «нелетальные» эпизоды, когда происходит что-то, что, в общем, нетрудно остановить, но никто не останавливает — именно эти эпизоды доказывают, что власть не допускает акты такого бандитизма в России, а хочет, чтобы они происходили регулярно.

Очевидно, власть именно хочет, чтобы в поле зрения общества всегда существовал такой фактор страха — темная, не подчиняющаяся никаким правилам и законам и не имеющая никаких ограничителей сила, которая, регулярно совершая впечатляющие вылазки в мир обычных граждан, все остальное время сидит там у себя, накапливает ресурсы, мрачно сопит обществу в ухо, ни на минуту не давая забыть, что, если что, волк к прыжку готов. Этот пугающий образ — такой же элемент воспитания гражданской покорности, как и традиционные репрессивно-полицейские механизмы. Даже война, в которой российское государство уделяет бренду «Ахмат» повышенное внимание и заботу, вообще никак не привязанные к реальным боевым заслугам кадыровских силовиков, с этой точки зрения выглядит эпизодом необъявленного социального эксперимента, по итогам которого общество должно согласиться с тем, что где-то между ним и властью, то есть на заведомо привилегированных позициях, располагается эта лелеемая и культивируемая сила, одинаково уверенно выкрикивающая свое «Ахмат сила» и на парадном плацу, и с думской трибуны, и в уличной драке, и оставляющая обычным гражданам единственную форму отношений с ней — страх. Объяснения, что такой страх лучше, чем страх войны (сейчас-то ее чего бояться — она и так идет, пусть и в другом месте) или терактов (как будто большая разница между атакой на полицейский участок каких-нибудь исламистов и вот этой «чеченской семьи»), давно не работают — нет, этот страх лучше именно для государства, это ему удобнее пугать общество приветами из Грозного, которые убедительнее любого прежнего (мент, суд, тюрьма) инструмента запугивания; с ментом хотя бы теоретически можно договориться, а с этим бородатым — все понимают, что невозможно.

В тот вечер, когда возле ОМВД «Нагатино-Садовники» толпа «родственников» требовала выдать им Лию Заурбекову, в социальных сетях (если не учитывать давно уехавшую за пределы добра и зла Анастасию «Ахмат сила» Кашеварову) можно было наблюдать удивительное единодушие — происходящим одинаково были возмущены и традиционные критики власти, и лояльное ей Z-сообщество. Что ж, похоже, те, кто недоумевал, почему так важен вопрос о Никите Журавеле, теперь что-то поняли. Да, друзья, за это вы и воюете — чтобы территория, на которой могут хозяйничать люди, пользующиеся покровительством депутата Делимханова, расширялась и росла (ну и с украинской стороны это так же и выглядит, только с обратным знаком — Украина буквально воюет за то, чтобы в Харькове и Запорожье не было таких историй, как у ОМВД «Нагатино-Садовники»), и эта «цель СВО» нагляднее, убедительнее и реалистичнее любых риторических фигур. То чудовище, которым обернулось российское государство за, по крайней мере, последние путинские годы — однажды обществу еще предстоит выяснить с ним отношения, и чем больше у чудовища времени на обустройство, на накопление сил и навыков в противостоянии с людьми, тем более трагической будет развязка.

20 мая 2024

Знаменитая сцена из советского фильма «Прошу слова» — когда герой Николая Губенко заходит домой, а там плачет навзрыд вся семья во главе с Инной Чуриковой; что случилось?