Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

У СВО есть формальная дата окончания, но места Дня победы в общественном сознании она так и не заняла и, видимо, не займет — фактически бои прекратились задолго до заключения официального соглашения о прекращении огня, еще несколько месяцев ушло на возвращение войск к местам дислокации в России. Главная дата — уже навсегда 24 февраля, день грустный (погибших поминают тоже сегодня) и несущий некоторую неловкость. Об украинской войне много говорят в медиа, снимают кино и пишут книги, но негласный общественный договор подразумевает, что от споров о том, стоило ли вообще воевать, и прав ли был Путин, никому лучше не станет. Аналитики и историки пишут о международном контексте, сценаристы и писатели предпочитают конкретные героические эпизоды на небольших участках фронта, и географические названия — Бахмут, Авдеевка, Часов Яр, — до сих пор на слуху именно как элементы какой-то большой и славной истории, рассказывать которую целиком пока не время.

Давние опасения, что ветеранское сообщество в российских условиях станет основой нового бандитизма и бытового насилия, скорее не оправдались. Об уголовниках-вагнеровцах, которые, вернувшись с войны, кого-то убили или покалечили, давно не слышно, все за несколько лет куда-то делись, кто-то снова сел, кто-то умер, но главное — не так и много их оказалось в масштабах страны. Кого много — обычных ветеранов, бывших мобилизованных и кадровых военных. Иногда безрукие-безногие, иногда — никак не опознаваемые; впечатлительные журналисты пишут о каком-то особом выражении глаз, которое есть только у тех, кто там был, но это, наверное, вопрос фантазии. Когда какой-нибудь праздник, и где-нибудь собираются госслужащие, у многих мужчин на пиджаках награды, но то чиновники, у остальных награды чаще хранятся дома, привычки носить их ни у кого нет, да никто и не просит — фронтовики, мол, наденьте ордена.

В соцсетях и независимой прессе много пишут о потерянном поколении — выражение известное, давнее, устойчивое, но тут его воспринимать буквально не стоит, поколенчески эти люди разбросаны от тридцатилетних до каких угодно стариков. Когда умер Путин, и власти отменили ряд политических статей УК, а также законы об иноагентах и нежелательных организациях, в общество вернулись — из эмиграции, из самоизоляции, из тюрем, — многие тысячи людей, к которым теперь ни у государства, ни тем более у народного большинства никаких претензий нет, но знаете ли вы, каково это — заново налаживать отношения с теми, с кем ты прожил настолько разную жизнь. Ты не воевал, не плел маскировочные сети, не смотрел Соловьева и не слушал Шамана, не глазел на выставку трофейной техники, не ходил на спектакли Богомолова, из фильмов тех лет видел только «Мастера и Маргариту», и ту в пиратской копии. Речь не о том, что побьют или тем более посадят, просто тебе самому некуда себя деть, и если говорить о каком-то особом выражении глаз, то оно как раз не у ветеранов, а вот у них — навсегда растерянное, навсегда неуверенное в себе, и по этим глазам они друг друга узнают и, как когда-то в изгнании, так и стараются держаться друг друга. Ходят на свои концерты, читают свою прессу, едят в своих кафе и жалуются друг другу на остальных. Каждую осень ждут новой книги Пелевина. Политики сторонятся, считают грязным делом. Против Собянина ничего не имеют, но иногда вспоминают Навального.

Наверное, на самом деле все будет совсем не так — будет хуже. Но пока будущее не наступило, и пока еще можно гадать о нем, стоит помнить, что оптимистический сценарий — он именно такой. Хорошая развязка для всех — это когда мечта не сбылась ни у кого, и когда любая утопия так и остается утопией, а реальность — ну, не восхитительная, но ведь и не страшная, и последнее должно быть существеннее. Если историческое потрясение не обеспечило общество иммунитетом от утопии, значит, потрясение продолжается — когда закончится, это будет заметно именно по всеобщей неготовности бороться за какой бы то ни было образ будущего и по умению ценить настоящее. То время, в котором мы живем сейчас — оно ведь тоже когда-то было будущим, и оказалось именно таким потому, что мало кто был доволен настоящим.

7 мая 2024

Оказалось, что спорить о девяностых только как о периоде политической истории — невозможно. Ревизия ельцинизма влечет за собой и ревизию всего остального вплоть до человеческих воспоминаний, относительность и уязвимость которых сама по себе оказывается полноценной сенсацией, и чем смехотворнее историческая дистанция, тем удивительнее выглядит смена восприятия, при которой даже собственный незабытый опыт отступает перед вновь формулируемой идеологической концепцией. Концепция сама по себе не может быть верна или неверна, это вопрос приоритетов, которые в нашем случае расставляет политическая сила, решившая (скорее всего, в рамках зачистки ненужных попутчиков — но может быть, и просто выполняя недописанное завещание убитого лидера) поместить свою борьбу с коррупцией в исторический контекст, затащив в него и нынешний российский режим, черты которого и в самом деле легко обнаруживаются в российской политической системе допутинских времен. Неожиданный резонанс и болезненность спора о девяностых можно было бы объяснить конфликтом интересов тех лидеров антипутинского общественного мнения, которые при Ельцине были либо идейными лоялистами, либо наемной обслугой режима, но смена поколений необратима, и голоса Соловьевых и Симоньянов девяностых уже не могут звучать громче всех — на каждого ветерана-современника теперь уже приходится с десяток потомков, родившихся и выросших после обсуждаемого периода и потому лишенных не только личных воспоминаний, но и личной заинтересованности в сохранении прежних оценок. Когда вышла третья серия «Предателей», голос коллективного Коха звучал уже максимально жалобно, а Марии Певчих, которой трех серий хватило, чтобы уже окончательно и бесспорно закрепиться в статусе даже не главного, а вообще единственного наследника Алексея Навального, уже и говорить ничего не нужно — партия девяностых обслуживает себя сама, и каждая очередная Ксения Ларина с истерикой про «чернь» только доказывает правоту критиков.

Спор уже выигран, и дальнейшая его логика не подразумевает уже никакой особенной драматургии. Отрицание девяностых добавлено к набору антипутинских аксиом, обжаловать уже нечего, и единственное, чего стоит добиваться каждому, кто соотносит себя с антипутинской средой — как говорили в старину, не рефлексировать, то есть избавляться от сомнений и крепить вновь обретенную веру.

В этой логике не выглядят странными тиражируемые теперь в фейсбуке самые гротескные рассказы о повседневных ужасах ельцинской эпохи. Голод, страх