Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

кого утешать — Людмилу Бентли, что ли? За два года войны не было ни одного повода думать, что издержки в виде небоевых потерь могут как-то повлиять на отношение воюющей и провоенной публики к войне и тому, чем занят каждый на своем участке фронта или тыла. Терпимость к насилию вообще и к смерти в частности — пройденный этап, сама смерть давно перестала быть отпугивающим или тормозящим фактором и превратилась в общепризнанного и уважаемого союзника и друга, а если она забирает своих — значит, так надо, никаких серьезных протестов за два года не зафиксировано. Осталось перестать делать вид, что убитых кому-то жаль, и научиться радоваться, что сегодня убили не тебя.

24 апреля 2024

Тимуру Иванову невозможно сочувствовать. Редко так бывает, чтобы в одном человеке сходились все самые омерзительные свойства путинского времени — тут и принадлежность к команде Шойгу, одиозная военщина, и самый гротескный и карикатурный государственный гламур (который, как по заказу, проиллюстрирован случившейся накануне вечеринкой родственницы Иванова с Ургантом и черно-белыми масками; может, Путину доложили об Урганте, и последнее сомнение отступило — сажать!), и стройкомплексное освоение миллиардов в самом некрофильском его изводе — «восстановление Мариуполя». С такими людьми что делать — только сажать, и отпугивающие в обычной жизни вещи вдруг начинают казаться правильными и симпатичными — демонстративное задержание прямо на рабочем месте, аквариум Басманного суда, и человек в аквариуме, в чем был, не дали переодеться, ну и правильно, переодеваться еще ему; дальше, как заведено, будет через наблюдателей ОНК жаловаться на здоровье и на условия в камере, и тут тоже естественная реакция будет — у-у, мол, сука, здоровье у него.

Такие сюжеты, конечно, обнажают двусмысленность отношений между человеком и государством в наших условиях, и никакие привычные формулы про ворюг и кровопийц почему-то не работают. Невозможно сочувствовать Тимуру Иванову — значит, сочувствие само собой достается судье, конвоирам и эфэсбэшникам, осуществляющим оперативное сопровождение. Между Ивановым и Бортниковым выбираем не задумываясь — и даже, может быть, сам Бортников (или Патрушев, или кто-то еще, кого мы не знаем по имени) сидит у себя на Лубянке и радуется, что какие-то неожиданные с его точки зрения люди стали вдруг его далекими поклонниками.

Как бы комично ни звучали украинские комментарии по поводу происходящего («Нам, наче, вигідніше, щоб вони чим побільше все розкрадали»), они кажутся более логичными, чем неуместное торжество антипутинского мейнстрима, голоса которого наперебой хвалятся — это мы, мы помогли его выследить и посадить, — действительно, если вы помогли посадить, чем вас не устраивают те люди, которые помогают сажать кого-то из вас? Но и такой упрек звучит диковато, потому что ну в самом деле, это ведь те самые стулья — если ты не рад посадке Иванова, значит, ты на его стороне, а это тоже какая-то ерунда. И как ее преодолеть?

Удивительно, что за годы путинизма не стало константой даже для антипутинского сознания отношение к российскому суду и репрессивным органам как к заведомо криминальному и всегда находящемуся в грязных руках инструменту политического и не только (вплоть до вымогательского) интереса, и нет здесь зависимости от того, в какой мере симпатична или нет очередная жертва. Иванова и Беркович, Иванова и Кагарлицкого, Иванова и Чанышеву хватают и сажают одни и те же люди, и невозможна их правота в каких-то отведенных пределах, она или есть, или ее нет. Признавая их правоту в деле Иванова, вы признаете ее во всех остальных делах.

Когда источники информагентств говорят, что ФСБ следила за Ивановым несколько лет — что это может значить, кроме того, что ФСБ следит вообще за всеми и на этом уровне, и несколькими этажами ниже? Любой арест, любое громкое дело есть следствие политического решения, никакой привязки к реальной вине нет в принципе, и значит, если человек на свободе — это тоже политическое решение. Сажая Иванова, система руководствуется той же целесообразностью, что и сажая Беркович, и соглашаясь с системой в одном случае, вы вступаете с ней в торг, который всегда, вообще всегда окажется в ее пользу.

Почему такие очевидные соображения звучат в наших условиях как нечто сугубо дискуссионное — в этом и проблема. Удивительно, но на третий год войны даже антивоенная аудитория так и не нашла в себе сил сказать вслух, что российское государство само по себе ее враг, и нет такого вопроса, по которому с этим государством можно было бы согласиться — даже когда оно сажает Тимура Иванова. Все возможности нелюдоедской лояльности ему это государство исчерпало в 2022 году, и даже классическую обывательскую законопослушность в наше время стоит как-то минимизировать — может быть, не поджигать релейные шкафы, но и не радоваться успеху репрессивного ведомства. Любая высокопоставленная мразь, будучи посаженной, освобождает на доске клеточку по направлению к тебе, юзернейм, и значит, любой громкий арест — повод для тревоги, а не для удовлетворения. Удовлетворение придет, когда само репрессивное ведомство будет разбегаться, пряча свои погоны, отращивая бороды, крася волосы.

Для людей, которые садятся в тюрьму за свои убеждения, за слова, за готовность и способность сопротивляться, давно придумано обозначение — узники совести. У нас оно почему-то не в ходу, и таких людей принято называть политзаключенными. Терминологическая путаница — в диктатуре все заключенные политические, и сама политизированность посадок и судов обесценивает в том числе и наказание за преступления, за которые сажали бы и в свободной стране. Это странно звучит, но и Тимур Иванов политзаключенный, и хотя менее отвратительным он от этого не становится, считать его наказание справедливым и честным нельзя, а если именно в таких ситуациях почему-то все еще срабатывает государственнический инстинкт — есть повод как-то разобраться с ним, буквально выдавливать из себя государственника по капле. Плохо — когда сажают или убивают людей, когда система работает, когда ракеты долетают до цели, когда танки заводятся, когда Путин вручает ордена, а Кадыров посещает тренажерный зал. Все остальное обсуждаемо, а по поводу государства — неужели действительно остались вопросы? Какие?

29 апреля 2024

Третью неделю спорят о девяностых, точнее — одни спорят, а другие жалуются, что этот спор мешает объединению оппозиции, забывая о том, что и сама фетишизация объединения оппозиции — это ведь тоже самый одиозный политический признак девяностых, «Явлинский опять не смог договориться с Гайдаром». Объединять оппозицию — зачем, чтобы идти на выборы (на какие?) единым списком, или чтобы выработать общее требование (какое?)