Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

военном ведомстве принесут что-то хорошее обществу — что бы ни происходило внутри системы, она по-прежнему путиноцентрична, в ней все работает на укрепление Путина, и то его преступление, в котором мы живем, до сих пор ждет своего следователя и судью, а остальное несущественно — даже если кажется, что новости невероятно важные.

27 мая 2024

Журналист Иван Голунов после того, как его спасли от тюрьмы летом 2019 года, ушел из «Медузы», ведет вроде бы телеграм-канал о похоронном бизнесе, имя давно не на слуху, потерялся — и значит, нет лишнего повода вспоминать даже не о нем персонально, а о том лете, когда казалось, что нет ничего важнее, чем посаженный в тюрьму журналист. Тем же летом на московских бульварах протестовали против недопуска к выборам в городскую думу нескольких оппозиционеров — люди выходили на демонстрацию, ОМОН их избивал, кого-то забирали под арест. Актера Павла Устинова забрали даже не с митинга, просто схватили у метро — у полиции была безумная ориентировка, в которой было написано, что потенциальные организаторы беспорядков одеваются в красное, и актеру Устинову не повезло, свинтили. Его могли посадить на годы, но, как и с Голуновым, в поддержку выступили коллеги, включая самых аполитичных (даже Максим Галкин записал специальное видеообращение!), система отступила, Устинова выпустили, сейчас он на фронте, убивает украинцев, и тоже, наверное, странно вспоминать, как пять лет назад казалось, что нет ничего важнее, чем освобождение несправедливо арестованного актера.

Власти нервничали из-за протестов, устраивали какие-то безумные контрмероприятия, самым скандальным оказался фестиваль шашлыка в парке Горького — вместе с одиозной Юлией Чичериной и конформистами «Чайф» там играла любимая протестной интеллигенцией группа «Сплин» («Браво», «Ногу свело» и «Несчастный случай» отказались, и им ничего за это не было — тем нагляднее падение «Сплина»), но сейчас «Сплин» ведет себя прилично, от Z-концертов уклоняется, и значит, повода вспоминать тот фестиваль тоже нет.

Нет вообще никаких поводов вспоминать что-то плохое о последнем доковидном лете. На фоне того, что случилось дальше и происходит теперь, все тогдашние драмы, все источники печали, все поводы для споров кажутся ничего не значащими. Я/мы Иван Голунов, Боже ты мой.

Детали и подробности теряются, довоенная жизнь на контрасте с нынешней становится почти идеальной, и даже смутно припоминаемые беды того времени — какие-то камерные, тусовочные, шаг в сторону — и ничего нет, все совсем хорошо. Современникам не нравился фестиваль шашлыка, но лицо эпохи в итоге определил именно он — по крайней мере, как эпизод похорошения Москвы, — а не протесты и не посадки. 2019 год, если смотреть на него из нашего времени, так и выглядит — лето, шашлык, любимый парк, любимые музыканты. То, по чему скучаешь, то, к чему хочешь вернуться.

То время уже сейчас имеет наивысшие шансы остаться в коллективной памяти как недостижимый идеал, наш 1913 год, и хотя понятно, что вернуться туда невозможно — будут и стремиться, и скучать, и идеализировать. Может быть, уже поздно оспаривать этот идеал — но пока туман ностальгии еще не окутал те времена полностью, можно ведь хотя бы вздохнуть по поводу того, что идеализировать то прошлое — неправильно, и что те теряющиеся на фоне нынешней войны безобразия, которые волновали современников — правильно волновали и действительно были безобразиями. Государственные мерзости накапливались, и война стала только моментом, когда они хлынули через край. Не случилось бы войны, был бы другой момент. Логика событий не предусматривала, что можно иначе.

Часто (и верно) говорят, что в каждом человеке дремлет какой-то монстр, а пробуждается он или нет, в большинстве случаев зависит не от человека, а от времени. Понятно, что война пробудила в людях несравнимо больше зла, чем любой довоенный год, но правильно ли сравнивать монстров по размеру и количеству — они либо есть, либо нет, и российская политическая реальность будила их и до войны — пусть не таких крупных, но уверенно и постоянно. То, что пять лет спустя кажется неважным — и подброшенные репортеру наркотики, и избитые демонстранты, и посаженный ни за что актер (на самом деле не один, за те протесты много кого арестовывали, и не всем повезло выйти сразу, как актеру Устинову), и сама идея приглушать грохот полицейских дубинок рок-фестивалем — из таких эпизодов безо всякой войны складывалось безусловное торжество зла. Зло, увеличившись в масштабах, по-прежнему на месте, никуда не делось, а то, что отвалилось, то, чего больше нет и по чему логично ностальгировать — похорошевшая Москва, хорошее настроение, открытые границы и вообще интегрированность той России в мир — и в те времена не переставало быть частью контекста, задаваемого и формируемого злом, та самая велодорожка в концлагере. Война как будто сделала этот вопрос неактуальным, но, оставшись неотрефлексированным, он гарантирует повторение этого всего и в будущем, если хотя бы отчасти оно будет основано на ностальгии — отправляясь на фестиваль шашлыка, человек соглашался с тем, что в нескольких километрах от сцены кого-то избивает ОМОН, а о том, что происходит где-то совсем далеко (Чечня?), мог вообще не думать.

Предвоенные годы, насколько бы лучше военных они ни были, не заслуживают ностальгии именно потому, что это были годы всеобщего примирения даже не с несовершенством режима, а буквально с его людоедской сущностью. Власть сажала, пытала, убивала, но ни в один конкретный момент эти ее (даже никак не скрываемые — обо всем писали в газетах, ничто не было секретом) свойства не становились ключевыми в ее отношениях с обществом. Речь не о том, что, как говорят нынешние радикалы, не свергнув Путина, общество подписалось под всеми его начинаниями, включая войну, нет — допустим, свергнуть его и тогда было невозможно, — но любого, даже самого пассивного, на уровне «будьте вы прокляты» шепотом, несогласия было, как теперь ясно, критически мало, и та ностальгия, которая сегодня обволакивает то время, происходит именно из того согласия, о котором сейчас нет поводов вспоминать и значит, его как будто и не было.

Если сердце ностальгирует, разум должен оспаривать ностальгию. Сердцу может казаться, что пять лет назад было хорошо — значит, разуму стоит его как-то одернуть. Что-то хорошее под треск полицейских дубинок — это вообще-то плохое. Пять лет назад было плохо. Ностальгия по тем временам повышает риск повторить их, и даже если забывать о плохом и выделять хорошее — это свойство человеческой памяти, правильнее будет подавлять это свойство, бороться с ним. Если сейчас плохо, это не значит,