Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

Серебренникова в антивоенную и антипутинскую эмиграцию со стартовой позиции модного системного режиссера — он весь на виду, и так вышло, что первое слово при выяснении отношений с государством произнес не Серебренников, а государство, которому зачем-то (и до сих пор ведь непонятно, что это было и почему — как будто что-то личное у какого-то большого начальника) понадобилось дело «Седьмой студии», закончившееся разгромом «Гоголь-центра» и изгнанием Серебренникова из страны. А если бы не трогали (ну, вдруг) — уверен ли даже он сам, что его темперамента и гражданской совести хватило бы, чтобы после 24 февраля сказать свое «нет» и отправиться в антипутинский мир своим ходом? Опыт Константина Богомолова — к нашим услугам, ну и даже байопик про Лимонова именно в таком виде (без акцента на Казахстан и Донбасс, без политики вообще) несложно представить снятым в нынешней России на деньги какого-нибудь Института развития интернета — в конце концов, именно это ведомство сняло понравившееся всем «Слово пацана», а в жанре мягкой апроприации наследия мертвых нонконформистов российская казенная культура именно в последние годы очень преуспела — справилась и с Цоем, и с Балабановым, ну и Лимонова бы, если надо, нормально проглотила бы.

Это не универсальная формула, конечно, и среди флагманских фигур нынешней политэмигрантской культуры хватает тех, кто ни при каких обстоятельствах не пошел бы на компромисс с нынешним режимом — в этой роли невозможно представить ни Дмитрия Быкова, ни Ивана Вырыпаева, ни, вероятно, Монеточку, ни много кого еще. Но уж Серебренникова-то легко, или Максима Покровского (вся предвоенная карьера которого — песни на стихи Михаила Гуцериева и никакого протеста), или «Би-2», или Марата Гельмана, разумеется — в общем, многих из тех, кто в нулевые, не будучи типичным лоялистом, чувствовал себя уверенно в том, разрушенном ныне, культурном пространстве, где царил моральный релятивизм сурковского замеса. Об Александре, например, Невзорове знающие его люди в один голос говорят, что он напрасно психанул на старте войны и едва ли сам в восторге от нынешней своей роли вторичного ретранслятора телеграм-канала «Труха» — поверил, что Путин падет в первые недели войны, и проиграл, и сам это понимает.

Ну и для симметрии — те люди по российскую линию фронта, про которых понятно, что zиговать им совершенно не хочется, но по мере давления сдаются, растворяются в общем лояльном фоне — начиная с Евгения Миронова, одним из первых съездившего в Мариуполь, ну и далее — «Звери», «Комсомольск» и кто там еще был. Устроить бы такой Юрьев день, чтобы каждый, кто в новых координатах оказался не на своем месте, смог переместиться, куда ему надо, безо всяких вопросов о том, где вы были два года. Утопия, конечно, но мы и так ведь живем в утопии — отчасти лимоновской, но больше сурковской (из которой и Серебренников родом), и, глядя на «тех» и «этих», стоит, наверное, помнить, что на каждого убежденного путиниста или антипутиниста приходится десяток конформистов, оказавшихся рядом с ними по каким-то совсем случайным причинам. Сейчас, когда всеобщий раскол располагает к ненависти и бескомпромиссности, стоит помнить — если не любой, то почти любой из тех, чье поведение сегодня кажется вам неприемлемым, мог при чуть других обстоятельствах (не «если бы не война», а что-то несравнимо менее судьбоносное) оказаться рядом с вами, и это нужно учитывать — так что поменьше нетерпимости.

3 июня 2024

В сравнении с тем, что было до войны, сейчас уже вполне нормально говорить о массовых репрессиях — людей по политическим статьям и мотивам сажают несравнимо чаще, чем три или тем более десять лет назад, но само словосочетание «массовые репрессии» слишком крепко (и скорее зря — на самом-то деле тогда был полноценный террор) привязано к временам сталинизма, то есть планка настолько высокая, что даже если сейчас начнут сажать сотнями тысяч, сравнение с тридцать седьмым годом так и останется некорректным. Ну и помимо массовости — те «классические» репрессии имели отличительной чертой демонстративную алогичность, сплошь и рядом было, что действительно ни в чем не виноватого даже с точки зрения системы лояльного советского человека уводили в расстрельный подвал, а кто-то, кто по советским меркам находился в зоне риска (типажно — ну как прокурор Вышинский, на самого Ленина когда-то выписывавший арестный ордер, или какие-нибудь писатели, воевавшие против красных, но потом ставшие орденоносцами и сталинскими лауреатами), спокойно пережил самые опасные годы. И вот сейчас такого нет, сейчас если и можно жаловаться на какой-то логический сбой, то только в том смысле, что правоприменение, как и до войны, остается нескрываемо выборочным, и кто-то может уехать в тюрьму за неудачный лайк, а кто-то — ведет, оставаясь в России, публичную антипутинскую деятельность, ничего не боится и в самом крайнем случае будет иноагентом, никакой тюрьмы. Но хорошо, любой из таких людей, как мы понимаем, не сидит только пока, риск понятен, и сколько раз уже было, когда по чьему-нибудь поводу удивишься — такой смелый, а почему-то не сажают, — как тут же и государство спохватывается и приводит ситуацию в соответствие с ожиданиями (так было и с Яшиным, и с Женей Беркович; правда, все примеры из ранних военных времен, сейчас уже и не назовешь имени навскидку, а если и вспомнишь — зачем подсказывать?), так что будем считать и тех, кто публично не боится и при этом до сих пор не сидит, почти посаженными, приплюсуем их к тем, кто уже за решеткой — и обнаружим, что и в этом случае впечатляющей картины по-настоящему массовых репрессий скорее нет.

Это почти всегда обнаруживается в разговорах уехавших с оставшимися, когда один, желая, видимо, и себе что-то доказать, старательно нагнетает, а другой, даже не лицемеря, пожимает плечами — да вроде нормально все, и сам не боюсь, и вокруг поводов для опасений не вижу, то есть об уголовных делах и приговорах слышал, но там же ясно, как себя нужно вести, чтобы минимизировать риски.

И ведь действительно ясно. Чтобы жить в России и не быть потенциальным политзаключенным, можно соблюдать какой-то вполне очевидный набор правил и рекомендаций, примерно так:

— Не вести публичной деятельности, лучше вообще никакой. Не активничать в соцсетях, не давать интервью, в том числе случайных уличных (были прецеденты, когда за участие в уличных опросах на камеру людей сажали), не сдавать подписей за оппозиционных кандидатов на выборах, вообще не делать ничего, что позволит кому-либо считать тебя оппозиционером. Не лайкать и не