Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

мой голос звучал несравнимо громче, чем теперь. Теперь-то понятно, объявлю я персональный бойкот Лизе Лазерсон — сам же и буду идиотом. Во-первых, потому, что этот бойкот ничего не изменит в судьбе самой Лизы и среды, к которой она принадлежит, а во-вторых — для меня ведь тоже ничего не изменится. Я поссорюсь с Лизой, а, скажем, Алексей Венедиктов не поссорится, а я не поссорюсь с ним — и, значит, мне так и не удастся выстроить мир вокруг себя так, чтобы отгородиться от Кристины Потупчик. Просто с Лизой у меня до Кристины одно рукопожатие, а без Лизы будет два (через Венедиктова). Классическая, воспетая Евгенией Альбац рукопожатность уничтожается еще более классической теорией шести рукопожатий. Ладно я, но найдите любого человека в белом пальто, саму Катю Марголис — окажется, что и от нее даже не до Потупчик, а до кого-нибудь совсем адского — до Владлена Татарского! — будет максимум два-три знакомства.

Четыре года назад музыканты группы «Несчастный случай» то ли по своей инициативе, то ли отрабатывая какую-то секретную социальную миссию, записали песню в поддержку пандемийного карантина. Старинный советский хит «Люди в белых халатах» вместе с Алексеем Кортневым пели его друзья, и, помимо (довольно спорного — едва ли эта конкретная песня кого-то убедила сидеть дома) пропагандистского эффекта получился интересный эксперимент буквально по той же теории шести рукопожатностей. Сам Кортнев — фигура до сих пор нейтральная, и не лоялист, и не иноагент, балансирует. Вместе с ним поют комики из «Квартета И» — одесситы, но тоже нейтральные, вполне уместные рядом с Кортневым. Во многих проектах «Квартета И» участвовала звезда Первого канала Нонна Гришаева — она тоже поет там про врачей, и тоже вполне уместна. С ними поет Константин Хабенский — когда-то такой же, как Нонна, актер первоканальных сериалов, но сделавший головокружительную карьеру, возглавивший МХТ и теперь почти чиновник со всеми понятными обязанностями вплоть до «спектаклей для ветеранов СВО». Дальше — Евгений Маргулис, ныне такой вполне конкретный Z-артист, ведущий квартирника с Шаманом, и много уже лет — звезда НТВ, человек вполне государственный. Но понятно, почему с ним в одном клипе диссидент Андрей Макаревич — жизнь их, может быть, и раскидала, но «Машина времени» — это навсегда, и Маргулис рядом с Макаревичем понятен и уместен. А с Макаревичем — Максим Покровский, главный в наше время антипутинский певец. Максим Виторган — запрещенный (уже сыгранные роли в отснятых сериалах заменяют нарисованным актером!) актер. Татьяна Лазарева — политактивистка со стажем. Михаил Козырев — звезда нынешнего «Дождя». Помести сейчас Козырева в один кадр с Хабенским, оба ужаснутся, а если через цепочку, в которой Макаревич, Маргулис и Гришаева — вроде ничего, даже логично. Каким бы ни был наш общественный раскол, абсолютная герметичность невозможна, разница только в количестве рукопожатий, отделяющих Максима Покровского от Евгения Маргулиса (и, значит, от самого Шамана).

Этот принцип позволяет найти ответ на тревожащий многих вопрос о будущем сосуществовании «тех» и «этих» в послевоенной или постпутинской России. Чаще почему-то спрашивают о том, как будут смотреть друг другу в глаза нынешний политэмигрант, донатящий ВСУ, и ветеран войны, амнистированный по пригожинской квоте — и тут-то интриги нет, они, скорее всего, не встретятся, ветеран так и будет терроризировать свой поселок, до которого тот же Максим Покровский не доедет никогда в жизни. А вот на Патриарших прудах — там, где сейчас царят герои вечеринок «Антиглянца», — однажды встретятся яростный антипутинский певец и какой-нибудь модный ныне конформист. Андрей Макаревич и, скажем, Александр Цыпкин. Вдвоем в лифте, наверное, будут ехать молча, а если подсядет кто-то третий — да тот же Кортнев, — нормально поболтают втроем, и никуда от этого не деться, и это даже если не хорошо, точно не ужас-ужас — а в какой-то мере даже повод для оптимизма.

Мне, конечно, не нравится, с кем фотографируется Лиза Лазерсон, но закон шести рукопожатностей работает на нее, а не на меня.

31 мая 2024

Эдуард Лимонов был человеком отчаянным, бескомпромиссным и не просто не заботившимся о том, какими глазами на него смотрят так называемые приличные люди, а буквально жизнь положившим на то, чтобы они смотрели на него с как можно более неподдельным и сильным ужасом. И тем удивительнее, что на протяжении многих лет этот отчаянный человек, которому, в общем, ничего не стоило добавить к своей мифологизированной биографии еще один зловещий эпизод, который для поклонников и сторонников стал бы (и для многих и стал, без «бы») лишним поводом восхититься им — настойчиво и занудно доказывал, что этого эпизода не было, и что кинорежиссер Павликовский, желая сделать свою документалку о югославской войне более яркой и выпуклой, подставил Лимонова, подмонтировав к кадрам, снятым с Лимоновым на стрельбище, панорамные виды Сараево, чтобы у зрителя сложилось впечатление, будто Лимонов стреляет по мирным кварталам спящего города. «Павликовский обманул меня и подставил, как западные политики сербов», — повторял Лимонов, но кто будет вникать в его объяснения? Спустя тридцать лет после сараевского эпизода о нем, как о факте, кинокритик Антон Долин спросит режиссера Кирилла Серебренникова, снявшего о Лимонове игровой фильм, и окажется, что и Серебренников (которому, наверное, стоило бы почитать, что писал сам его герой) считает стрельбу по городу реальным фактом, и хотя сам не стал включать сараевскую сцену в фильм, потому что это «невыносимо», как будто не видит в этом большой проблемы — «Все эти большие французские «проклятые» поэты — Рембо, Бодлер, Малларме — у каждого ножик в кармане. Байрон — человек войны, Лермонтов. Романтики, но при этом, знаешь, с тесачком в руках».

Своего партнера по довоенным постановкам в «Гоголь-центре» Захара Прилепина Кирилл Серебренников, вероятно, тоже не читал, иначе бы заметил, что его логика дословно повторяет Прилепина, который, оправдывая свое возвращение на службу в омоновское ведомство, выпустил целую книгу «Взвод», в которой описал военный опыт разных писателей и поэтов, включая, разумеется, того же Лермонтова. Ну и подумать — сейчас-то Захара с Кириллом жизнь раскидала, а если бы нет, и если бы осталась возможность хотя бы поговорить — говорили бы на одном языке, конечно. А с Лимоновым, скорее всего, на разных, и отношение к сараевскому эпизоду это доказывает — у Лимонова были внутренние барьеры, заставлявшие его отрицать стрельбу, а у Серебренникова (и Прилепина) их нет.

Спорить с художником — последнее дело, но это ведь и не спор, это описание контекста. Путь Кирилла