Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

переименовал его в «день России») было неприлично громоздким, нечеловеческим, но в отличие от почти забытого ныне, а поначалу обиходного «день независимости», слово «суверенитет» в трехэтажной конструкции оказалось в конце концов удобным с точки зрения преодоления противоречий — в путинской государственной мифологии во имя суверенитета все и делается, и, если не думать о крушении СССР, есть во всем этом даже некоторая последовательность, пусть и странная — суверенитет сначала провозгласили, а потом и до сих пор за него борются, буквально как и было завещано в тот июньский день 1990 года.

Кем завещано — в самом общем виде Борисом Ельциным, тем же, который спустя девять лет после декларации уточнит и упростит свое завещание до обращенного к Путину «Берегите Россию», то есть и в этом при желании можно обойтись без поиска противоречий и сбоев, история вполне линейная. Немного смущает судьба того представительного органа, который непосредственно принимал декларацию — Съезд народных депутатов, как известно, Борис Ельцин спустя три года жестоко разгонит и упразднит. Но тут уже все противоречия — уровнем ниже, не история и не метафизика, чистая политика, в которую если и углубляться — ну да, бывает так, что на старте относительная гармония и общее направление движения, а потом конфликт и столкновение, кто сильнее, тот и победил, трагедии, в сущности, и нет. В 1990 году у российского съезда была репутация авангарда антигорбачевских демократов, в 1993-м — заповедника красно-коричневых, но в обоих случаях описание слишком неточное. И в начале, и в конце тон задавало активное меньшинство — в девяностом это был колоритный альянс демократов-неформалов, старых диссидентов и прорабов перестройки (народными депутатами РСФСР были даже практически все ведущие телепередачи «Взгляд»!), в девяносто третьем — разочаровавшаяся часть тех же демократов и умеренные коммунисты, но в обоих случаях за ними следовало конформистское большинство, менее одиозное, чем то, которое на союзном съезде Юрий Афанасьев называл агрессивно-послушным, но в любом случае готовое определиться в пользу того, на чьей стороне будет сила — провинциальные обком-обкомычи, красные директора, какие-то молодые карьеристы, ничего особенного. Но именно они и есть основатели нынешнего российского государства, и значит, надо бы именно их сегодня и почтить — но кому это всерьез придет в голову?

Потому что, конечно, не в депутатах дело и не в Ельцине, а в чем — да буквально в России. Чем она была в СССР, сказано уже не раз — самой большой и при этом самой бесправной провинцией, в какой-то момент у критиков перестройки «справа» уже от зубов отскакивало — у России нет своей компартии, у России нет своей академии наук, у России нет своего телевидения, ничего нет у России. Но что-то ведь все-таки было? Это в первые десятилетия советской власти в энциклопедических изданиях можно было встретить невозмутимое «бывшая Россия», но такие времена давно прошли, и в войну маятник качнулся к почти однозначному (а уж при трансляции вовне — и безо всякого «почти») уравниванию России со всем Советским союзом, но по мере превращения ленинско-сталинского СССР в классический совок в его окончательном виде «Россия» и как слово, и как явление перестала быть равна и большому СССР, и провинциальной РСФСР. Что такое Россия в 1984 году? Что-то интуристовское, вывеска гостиницы в Зарядье, ансамбли народного танца и песни, проза деревенщиков и стихи Рубцова, узнаваемая этническая эстетика (хохлома и прочее, всякая финифть), туристический маршрут Золотого кольца и ржавый пояс депрессивного Нечерноземья. Компартии и других обязательных республиканских институтов нет, зато есть каким-то чудом возникший при Хрущеве российский союз писателей, вокруг которого группируется возродившийся национал-консерватизм, не только литературный — в этой России нет ни Андрея Вознесенского, ни Эльдара Рязанова, ни Марка Захарова, зато есть Солоухин (и на пальце у него — перстень с профилем императора Николая!), композитор Свиридов, критик Кожинов, всякие хранители старинных церквей и кремлей из ВООПИКа, ну и самый статусный в этой России человек, самый привилегированный советский неформал — художник Илья Глазунов.

Это ведь была очень понятная и типичная для любого национально-освободительного проекта в деградирующей империи история — все начинается с национальной интеллигенции, которая где-то на коленке, в своих катакомбах, на пеньках формулирует национальную мечту, образ подлежащего возрождению Отечества, делает первый шаг к политической программе, прорубает путь, которым потом пройдут политики и воины. Русская амбициозная национальная интеллигенция в позднем СССР — существовала, она не была равна интеллигенции советской, входила в нее на правах фракции с довольно широкой автономией, и в 1989 году, когда Горбачев собрал первый союзный съезд депутатов, именно голос этой фракции, влиятельный писатель-деревенщик Валентин Распутин, цитируя (в советском парламенте!) с трибуны Столыпина про «великие потрясения», первым, задолго до 12 июня 1990 года предложил именно России выйти из состава СССР, раз уж зашла речь о том, что остальные республики не хотят с нами жить. И может быть, именно в этот момент другой народный депутат СССР — Борис Ельцин, — размышляя в своем заднем ряду, как лучше бороться с Горбачевым за власть, поднял на Распутина глаза — мол, а это мысль.

На новогодней «Песне года» перед наступлением судьбоносного 1990-го на сцену выйдет известный широкой публике благодаря романтическим «Чистым прудам» Давида Тухманова певец Игорь Тальков — внешне чем-то похожий на Христа, в белой рубахе (и на груди, конечно, крест), в галифе и сапогах — образ, вероятно, того самого расстрелянного генерала, с которого начинается его песня-манифест — украшенное модными гитарными соло проклятие советской власти и при этом слава России, которую убили большевики, но которая, очевидно, должна возродиться. Нет, речь не о том, что текст этой «песни протеста» Талькову продиктовали ельцинские или еще какие-то политтехнологи — дух времени в тот момент поймать было несложно, и потребность в России стала тогда уже как будто всеобщей. Когда 12 июня российский съезд примет декларацию, Иосиф Бродский отреагирует на это стихами про кораблик, чей парус похож на помятый рублик — несравнимо более радостными и светлыми, чем известный текст по аналогичному украинскому поводу. Осенью выступит и Солженицын — его «Как нам обустроить» разлетится двадцатипятимиллионнным тиражом.

Классик развлекательного советского кино Станислав Говорухин превращается в документалиста и снимает роммовской силы и страсти свой манифест «Так жить нельзя», в котором деградировавшему совку противопоставляет Россию дореволюционную и интегрированную в западный мир — кадры советского упадка идут вперемешку со съемками в США и во Франции, и их блистательный образ, по Говорухину, ровно такой, какой и должна быть Россия (летом 1990-го, когда российский