Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

съезд не сможет с первой попытки избрать Ельцина своим председателем, депутатов повезут на «Мосфильм» смотреть Говорухина — первый показ, прямо с монтажного стола; посмотрят и проголосуют). Советская страна была беременна Россией. Даже на отсутствие своей компартии можно уже не жаловаться — в 1989-м Горбачев создает российское бюро ЦК КПСС, фактический оргкомитет российской партии коммунистов, которую официально учредят примерно в те же дни июня 1990 года, когда в соседнем кремлевском зале народные депутаты утвердят декларацию о суверенитете.

Здесь нужно уточнение — вопреки обиходному названию суверенитет РСФСР совершенно не был равнозначен независимости (и если говорить о распаде союза — самые бескомпромиссные декларации именно о независимости к тому времени были уже три месяца как приняты в трех известно каких республиках). Превращение вертикально интегрированного СССР в альянс суверенных республик было официальной целью горбачевских реформ, когда лозунги о перестройке уже почти перестали звучать, и точкой консенсуса была в любом случае новая, далекая от советского оригинала жизнь. Укладывалось ли в планы Горбачева превращение РСФСР в новый центр власти, к тому же контролируемый критиками перестройки «слева» — есть ощущение, что да. В конце концов, ельцинисты как политическая сила оформились и без российского съезда, и куда их девать — чем оппонировать Горбачеву на союзном уровне, пусть сидят этажом ниже, делают что хотят. Как нам теперь ясно, этот подход и привел к ликвидации СССР, и хотя беловежские ликвидаторы большого государства, если говорить уже вошедшими тогда в обиход терминами, вполне подпадают под определение беспредельщиков, сама смерть союза кажется бесспорной неизбежностью, и серьезных поводов для споров здесь нет.

Здесь вообще гораздо меньше поводов для споров, чем может показаться. 12 июня 1990 года — это еще не девяностые, не эпоха Гайдарочубайса, не время «новых русских» в малиновых пиджаках, и хотя в тогдашней относительной экономической свободе уже хватало людей, «вписавшихся в рынок» (типажно — от медийных миллионеров типа Артема Тарасова, Константина Борового или Германа Стерлигова до кавказцев в кожаных куртках с Рижского рынка), лицом наступающей эпохи тогда были любимые герои тогдашних медиа — освобожденные перестройкой фермеры-арендаторы типа «архангельского мужика» Сивкова, или избранные трудовыми коллективами молодые директора заводов, или бастующие кузбасские шахтеры. Та Россия, какой она должна быть, существовала и как мечта, и как подступающая реальность. Потом реальность сломается, мечта не сбудется — но это ведь уже совсем другой разговор. Временем надежд у нас почему-то считаются девяностые, но насколько масштабнее и сильнее та предшествовавшая им надежда, годовщина которой даже в путинской России остается государственным праздником.

В знаменитом рассказе Аверченко лирический герой просит киномеханика мотать пленку назад — мимо обеих революций, мимо войны, Распутина, всех прочих тогдашних невзгод, — и остановиться осенью 1905 года, когда Манифест, выборы первой Государственной думы, гражданские свободы, надежда. Если нам повторять этот трюк, то докуда мотать — да как раз до того самого дня, когда исторический запрос на возрождение России откликнулся принятой в кремлевском дворце декларацией. В девяностые возвращаться не хочется, а в ту точку отсчета, в тот июньский день — да хотелось бы на самом деле. И вдруг еще вернемся? Это ведь было, значит — это возможно. «Лети по воле волн, кораблик, твой парус похож на помятый рублик».

14 июня 2024

Решение закрыть для публики процесс по делу Жени Беркович и Светланы Петрийчук — логичное с точки зрения системы, но запоздалое. Если уж закрывать, то сразу, а теперь-то чего — записи разговоров в суде, опубликованные телеграм-каналом «Адвокаты PRO людей», на книжной полке истории отечественной культуры уже стоят рядом с записями Фриды Вигдоровой с суда над Иосифом Бродским, и все самые сильные эпизоды нынешнего процесса — показания Вениамина Смехова или секретного «свидетеля Никиты», — уже не загонишь обратно в стены 2-го Западного окружного. То есть процесс они, конечно, закроют, но мы-то уже знаем, что́ они закрыли, и закрытые двери суда только придают этому знанию дополнительную ценность — историческую, политическую, культурную, моральную. Суд — учреждение присутственное, и это слово стоит понимать буквально, все происходит в присутствии общества, на его глазах, и это настолько (более обычного) невыносимо, что даже государство само решило положить этому присутствию конец.

Женя Беркович, которая «при жизни» стояла в театральных московских иерархиях гораздо ниже условного Константина Богомолова, теперь, стараниями российской репрессивной системы, бесспорный режиссер номер один, само, повторим этот слово, присутствие которого в одном городе с тем же Богомоловым (и кто там теперь с ним через запятую — Машков, робот Герасимов) лишает морального и исторического права на существование все разрешенное и тем более поощряемое искусство. Как в анекдоте про Захара Прилепина, сумевшего на последней книжной ярмарке обойти по продажам «Лето в пионерском галстуке» (анекдот в том, что «Лето» запрещено и на ярмарке не продавалось) — любой театр, любое кино, любая литература и любая эстрада в условиях, когда за театральную постановку люди сидят в тюрьме, становятся этически недопустимыми, и если «обычных» политзаключенных и их близких вдруг как-то задевает повышенный в сравнении с ними медийный и общественный интерес к Беркович и Петрийчук, уточним, что они, разумеется, будучи представительницами уничтожаемого государством культурного пространства, одновременно принадлежат и к тому печальному клубу, в который государство записало многих совсем не театральных людей от Ильи Яшина до Никиты Журавеля, и тот недостаток горизонтальных связей, который исторически был довольно большой общероссийской проблемой, помогает преодолеть теперь само государство, убедительно доказывающее, что в своей уязвимости перед ним равны и те, кто раньше мог позволить себе не думать друг о друге. Чем пронзительнее доносящиеся из судебного аквариума слова, тем бесспорнее и безоговорочнее тот, в общем, довольно давний факт, для которого когда-то нетрудно было найти какие-то удобные оговорки, а сейчас их нет, и факт делается абсолютным — это государство приходится человеку врагом, и если кто-то этого не видит, то, значит, с ним самим что-то не так.

Очевидно, в условиях войны любой, в том числе и репрессивный внутрироссийский сюжет будет только фоном для того, что происходит на фронте, и дело «Финиста ясного сокола» при всей его чудовищности — тоже, конечно, фон, тыловая хроника. Наверное, фон не может быть важнее того, что происходит на переднем плане, но он и основательнее, устойчивее, и, именно соотнося происходящее в Москве с войной, понимаешь — война-то, допустим, кончится, а 2-й окружной останется, и ладно бы он один, и даже ладно бы система, в которой этот суд служит даже не ключевым агрегатом,