Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

переходе Тиссы — единицы, в сравнении с погибающими на фронте — вообще ноль, ничто. Выживших, очевидно, больше, но сколько их — не сотни же тысяч. Скорее всего, и на каждого прячущегося от ТЦК приходятся тысячи тех, кто спокойно идет на фронт. Но что действительно можно считать коренным переломом в отечественной войне — из обезличенного героя чуть ли не криминальной хроники украинский ухилянт сегодня превратился в если не положительного, то вполне легитимного персонажа прессы, в том числе западной. За неимением политических и медийных сил, которые бы отстаивали альтернативную (то есть не про «границы 1991 года») точку зрения на желательный для Украины исход войны, люди, которые не хотят воевать, оказываются почти полноценным субъектом нынешнего витка истории. Субъектом, оппонирующим власти и при этом не рассчитывающим на ее готовность к диалогу, только к противостоянию. Возможна ли в сражающейся стране реальная общественная дискуссия без табуированных идей и предложений — вопрос, будем считать, философский, и в 2022 году украинское антивоенное медиа однозначно выглядело бы сугубо пророссийским, то есть, в общем, преступным (что-то такое, наверное, можно с украинской точки зрения сказать о ресурсах Анатолия Шария), а аналогичная политическая сила была бы чистой пятой колонной. Но чему не учили в советских школах, и что стало очевидно уже в наше время — советское единодушие сорок первого года на самом деле было бы невозможно без тоталитарного репрессивного аппарата, а когда его нет, обязательно будет тот, кто против, и позиция государства, у которого в сознании отечественная война, а в руках нет ни НКВД, ни Гулага, оказывается заведомо проигрышной. По-советски относиться к нелояльным подданным, не имея возможности по-советски их наказать — путь в тупик. Альтернатива ужасна с точки зрения отечественной войны — политическое и медийное представительство для таких людей, диалог с ними — и пока все выглядит так, что выбирая между такой альтернативой и тупиком, официальный Киев выбирает тупик, а украинцы, не желающие воевать, так навсегда и останутся врагами собственного государства. Совершенно не пропутинские и не пророссийские, они становятся и уже стали ситуативными союзниками Путина, и если по мере войны (а она же у нас надолго, до бесконечности?) их станет ощутимо больше, операция по взятию Киева или Одессы Путину и не понадобится, его победа будет достигнута невоенным путем.

20 июня 2024

Нельзя сказать, что эмигрантская журналистика не может быть бизнесом, может — русский язык остается одним из самых распространенных в мире, русскоязычных диаспор в разных странах хватает, есть и рекламный рынок, понятно, что по любым меркам нишевый и маргинальный, но есть; магазины советской еды, русскоязычные нотариусы и стоматологи, пассажирские и грузовые перевозки из Европы в постсоветские страны и обратно, аренда жилья, концерты, детские утренники и учреждения дополнительного образования. Если контент сайта (газеты, радиостанции) не привязан жестко к российской тематике, можно рассчитывать на внимание выходцев и из стран Балтии, Украины, Центральной Азии, и хотя аудитория никогда не станет «премиальной» — ну в самом деле, что возьмешь с русскоязычного пенсионера или не готового интегрироваться грузчика, — но на скромную редакцию хватит, как хватало в довлатовские времена или в межвоенном Париже или Ревеле.

Кстати, известны ли случаи, когда московский журналист, уехавший из России после начала войны из-за невозможности работать и опасности быть арестованным, оседал именно в такой редакции, которая бы на русском пересказывала местные новости, разговаривала бы с гостями из России, давала бы прогноз погоды на Брайтон-бич и потребительские советы в дни летних распродаж? Кажется, нет, но вообще — пора бы, и не нужно снобизма. Медузовский «Шон» (русскоязычное издание о жизни в Берлине), хоть и прогорел, до сих пор кажется более перспективной идеей, чем газета, оппонирующая российскому режиму и его пропаганде. Классические эмигрантские, диаспоральные медиа гораздо ближе, чем медиа антипутинские, к исходным ценностям и целям журналистики, ради которых молодежь идет на журфаки — помогать людям, менять жизнь к лучшему, да даже и использовать профессию как промежуточный этап в маршруте куда-нибудь дальше — в рекламу, пиар, вообще в какие-нибудь третьи профессии.

Последнее, может быть, ключевое — бежать. Собственно, стартовый импульс у тех, кто сегодня работает в политических эмигрантских медиа — тоже ведь беженский прежде всего. В России стало невозможно работать неподцензурным журналистом, в России выросли риски тюрьмы и отправки на фронт, из России нужно эвакуироваться, что все (ну почти) и сделали, и поначалу на тебя работала инерция — ты ведь и в России писал и редактировал, и тут занимаешься тем же, но по мере успокоения или рутинизации вдруг оказалось, что к прежним обязанностям добавляются новые, так или иначе противоречащие исходным профессиональным ценностям; противостояние с режимом, даже если оно само по себе благородно, все же не входит в набор обязательных профессиональных навыков, а в большинстве случаев даже вредит им. Плюс неизбежная токсичность замкнутой среды, ограниченность ресурсов и общая депрессивность, наступающая, когда делается ясно, что это все на годы. Работа вдруг оказывается основана на тоске и ненависти — и что может быть саморазрушительнее?

Мир новых эмигрантских медиа построен по совсем другим, чем это было в Москве, правилам, и в основе его — отчасти сугубо социальная (повторим это слово — благородная, но акцент здесь на тот же корень, что и в слове «благотворительность») задача, обеспечить работой и зарплатой конкретных хороших людей, которые ничего больше не умеют, отчасти персональные амбиции условного Ходорковского или Зимина, спонсирующего премию «Редколлегия», отчасти (и, кажется, прямо совсем-совсем отчасти, приоритеты там другие) политические, если иметь в виду, что речь идет о политическом поле европейском или американском, а где-то и просто, наверное, распил, почему бы и нет, в конце концов. Что-то делается по привычке, что-то уже в рамках отношений с деньгодателем, что-то из азарта, но бессмысленность и тупиковость рано или поздно нагоняют. Самая захватывающая история, будучи рассказанной, станет достоянием той небольшой и ни на что не влияющей аудитории, которая и так примерно знает, как все ужасно — собственно, это и до войны было проблемой определенного круга редакций и изданий, но это хотя бы было в России (значит, было давно), а теперь где — да в вакууме на самом деле, нигде.

Журналистика — общественный институт, и две журналистики возможны, только если у нас есть два общества, а оно у нас, каким бы расколотым ни было, одно, и оно в России. Русская журналистика тоже там — вся, и можно догадаться, почему Никита Цицаги,