Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

требует у Украины Херсонскую и Запорожскую области в их официальных границах, с областными центрами. Украинская сторона до сих пор не отказалась от требования вернуть границы 1991 года. Ни та, ни другая сторона не ставит под вопрос российскую принадлежность Белгородской области, но сам новый формат ее существования — данность, оспаривать которую уже бессмысленно. Белгородская область — прифронтовая, почти зона боевых действий. Владимир Путин спокойно сдал ее войне, и судя по тому незначительному месту, которое она занимает в публичной риторике, в медиа, в общественном мнении, нынешнее положение этой области не относится к числу самых животрепещущих и болезненных проблем России.

С украинской точки зрения вообще это идеальный вариант — та буферная зона, которой когда-то грозил Путин, намекая на Харьков, явочным порядком оформилась по внутреннюю сторону российской границы, и ежедневные сообщения об ударах, повреждениях, ранениях и (иногда) смертях выглядят не очень серьезно в сравнении с двумя с половиной годами трагических новостей из украинских городов. Но тому трактористу — легче ли от того, что ему повезло больше, чем погибшим в разбомбленном подъезде в Днепре? Нет, такая арифметика здесь не работает. Если человек рискует жизнью, то он рискует жизнью, и он не обязан думать о том, где и кому еще страшнее. Быть шебекинским трактористом сегодня — страшно. Жить в селе Безымено или Богун-Городок — страшно. Страшно и в удаленном от границы Старом Осколе, да и даже быть белгородским губернатором сейчас — то еще удовольствие.

И этого фактора нет вообще ни в каких расчетах и анализах военной ситуации. Такой неожиданный консенсус — Белгородской областью можно пренебречь. Жизнь в ней по всем признакам уже гораздо более невыносима, чем в среднем по Российской Федерации, но как будто так и надо, она выведена за скобки. Тракторист не знает, вернется ли он из поля, но в чем можно не сомневаться — если не вернется, никому до него не будет дела.

Сползание не просто мирной, а когда-то процветавшей области в ад — то, что мелкими буквами было написано в договоре, который никто не читал. Наверное, как-то стоит увеличить шрифт, чтобы читалось — безо всякого поражения, без репараций, без деколонизации Россия уже заплатила Белгородской областью за эту войну, уже бросила ее на стол в дьявольском казино, уже проиграла ее. Начиная войну, никто вообще не подумал о том, каким рискам могут быть подвергнуты те регионы, чья география выводит их на линию фронта. Издержки москвоцентризма, помноженные на общее государственное равнодушие к подданным. Интереснее думать и говорить о глобальном противостоянии, а тракторист — ну что тракторист, он незаметен на геополитической карте.

И когда Россия вернется с войны, в 150-миллионной толпе затеряются те, чьи дома горели в Шебекине, кто прятался в убежищах Белгорода, кто отправлял детей в эвакуацию, не понимая, увидит ли их когда-нибудь еще. Незначительные на общем военном фоне, и катастрофические в сравнении с обычной мирной жизнью страдания, будущий региональный ПТСР, который никто не возьмется лечить. Случайная жертва размером с целую область, довоенное благополучие которой кажется теперь никогда не бывшим.

5 июля 2024

Чем драматичнее и напряженнее западные выборные кампании, тем менее преувеличенной кажется теория о российских выборах 1996 года как об обкатке тех технологий, которые стали теперь общемировым достоянием. «Не дай Бог», «Голосуй или проиграешь», «Купи еды в последний раз», — обязательные ныне свойства политической борьбы в любой стране, и даже если сам Трамп не знает, что он наследует нашему Зюганову — мы-то знаем, и, значит, Россия политически оказалась прогрессивнее любой старой демократии, такая практически родина слонов.

Но можно ведь и по-другому ту же теорию пересказать. Массовый эмоциональный шантаж, манипуляции, перевод обычной политической борьбы в экзистенциальную плоскость — очевидно, это было уместно в той России, какой она была в 1996 году. На словах демократия и прогресс, в действительности — посттоталитарная наивность и инфантилизм, когда характер общества определяют не электоральные процедуры, а сеансы экстрасенсов по телевизору, бум самых сомнительных религиозных сект и проповедников и массовые вложения в финансовые пирамиды. Общество и на старте своей постсоветской истории было довольно диким, а за пять первых рыночных лет одичало и архаизировалось сильнее, ну и как с ним еще разговаривать — дикарский язык самый подходящий, все правильно. В этом пересказе наше опережение общемирового тренда перестает быть поводом для гордости, первыми одичали, и не более.

Значит, чем напряженнее и драматичнее очередные западные выборы, тем ближе человечество к состоянию российского общества тридцатилетней давности. Дальше начнется спирт «Рояль», а на заводах станут выдавать зарплату продукцией, а если и не станут, все равно ничего хорошего не будет. А если ничего хорошего не будет, возникает вопрос, как быть.

Наш постсоветский опыт политических коллизий по мере обрастания ассоциациями и узнаваемыми чертами в современной политике делается более ценным и интересным, и может быть, стоит отойти от привычных и давно сформулированных, добавить нечего, оценок — исторических, моральных, каких угодно. Никто ведь уже не спорит, что в 1996 году в России закончились выборы, или что, защищая демократию от угроз реванша, российское общество логично пришло к путинскому авторитаризму. Но при таком описании за скобками остаются те миллионы, которые сначала поверили, а потом оказались разочарованными — прямые предшественники тех, кто сегодня смотрит на происходящее в Америке, Европе как на драматичный эпизод собственной биографии, и кому разочарование еще только предстоит. Не бывает разочарования без эйфории на старте, и главные пострадавшие в нашем девяносто шестом году — это не те, кто ждал (да и ждал ли кто-нибудь всерьез?) победы Зюганова и последующего возвращения советских времен. Тяжелее пришлось именно тем, кто верил, и только потом, каждый в свое время, то есть, в общем, каждый в одиночестве обнаружил, что верить на самом деле было не во что, и что все было зря. Когда ставка оказывается меньше, чем жизнь, проигравший выдыхает, а победитель расстраивается — он-то думал, что теперь-то заживет, а в руке только лопнувший воздушный шарик.

Что бы ни происходило сегодня в политике — на западных выборах, вокруг войны, в российской политической эмиграции (а кто-то ведь и российскими региональными выборами вновь озабочен), — единственный возможный человеческий интерес будет один и тот же: быть вне всего этого, избавляться от привычной вовлеченности, сохранять приоритет частной жизни, учить санскрит, избегать любых местоимений первого лица в политических разговорах. Ельцин и Зюганов или кто там теперь вместо них всегда будут по одну сторону линии