Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

пропаганда, невротизация аудитории, непрерывная истерика — но с другой стороны, нот всего семь, и если из них складываются похожие мелодии, стоит ли сразу кричать о плагиате? Будем считать, что показалось.

Второй повод — когда на дебатах с Трампом Байден предстал инвалидом, развалиной, и разговоры о его недееспособности вышли за пределы отведенной для них трампистско-конспирологической резервации. И снова российский флэшбек — нам ведь тоже продавали полуживого маловменяемого старика как энергичного и бодрого лидера, тщательно скрывали все плохие новости о его здоровье, выверяли телевизионную картинку так, чтобы никто ничего не заподозрил, и дотянули до выборов (на которых Ельцин, как Черненко, голосовал в больничной палате, замаскированной под избирательный участок). Не забываем, конечно, что нот по-прежнему семь, но от ассоциаций с нынешней Америкой отделаться все труднее.

Теперь стреляют в Трампа. Видеть в этом заговор по-прежнему неприлично, и пусть покушение так и останется делом шизика-одиночки — Бог с ним, пусть одиночка. Пусть даже вообще все будут одиночками, кроме шуток — и те новостники, которые с первых минут после выстрела взялись минимизировать неожиданно счастливый для Трампа поворот судьбы («хлопок» вместо покушения, и ухо ранила не пуля, а осколки суфлера, и стрелявший был республиканцем, и даже убитый трампист оказался сомнительной личностью — хвалил Путина в твиттере!), и редакторы «Нью Йорк Таймс», у которых на следующий день во всю полосу антитрамповский плакат, и бильд «Нью Репаблика», у которого на обложке Трамп с гитлеровскими усиками, ну и целая вселенная одиночек вплоть до тех, которые Трампа пытаются посадить. Когда человек говорит «они», он ведь не всегда имеет в виду какую-нибудь законспирированную организацию, масонскую ложу. «Они» — это множественное число третьего лица, не более. Он, он, он и он — вместе получаются они. И чем выше накал противостояния Трампу, тем очевиднее, что они не позволят Трампу вновь стать президентом. Пойдут на что угодно, но не позволят.

И это третья ассоциация с нашим девяносто шестым годом, по поводу которого не сразу, но годы спустя, с подачи, вероятно, Глеба Павловского, рефлексировавшего свое участие в кампании Ельцина, пришло осознание, что на самом деле в девяносто шестом году Россия стояла не перед тем выбором, о котором навязчиво говорил телевизор, а перед совсем другим — либо общество позволит Ельцину продлить свою власть посредством электоральной процедуры, либо ему придется удержать свою власть силой, как в 1993 году. Не было опции «победа Зюганова», Россия выбирала между бескровной и кровавой победой Ельцина.

И если считать, что и эта историческая параллель имеет право на существование, если верить, что они пойдут на все, чтобы Трамп не стал президентом, естественная человеческая реакция — хотеть, чтобы у них не получилось. Чтобы все манипуляторы, обманщики и лояльные им фанатики вышли наутро после выборов с обескураженными лицами — как в 2016-м, но в разы более обескураженными, потому что ставки за эти восемь лет неимоверно увеличились.

Вот только как совместить эту естественную человеческую реакцию с пониманием, что они пойдут на все? Стоит ли расстроенное лицо Джорджа Клуни исторического потрясения вплоть до гражданской войны в США? Моральное удовлетворение от того, что манипуляторы и обманщики будут посрамлены — достаточное ли это основание для того, чтобы спокойно отнестись к невиданному прежде витку американской политической борьбы, которая сотрясет всю планету (применительно к нам — неизвестно как скажется на российско-украинских делах, и диапазон неизвестности — от неустойчивого замирения до ядерной катастрофы)?

Этот разговор на нашем языке иногда ведется применительно к белорусским событиям 2020 года. Понятно, что Лукашенко больной ублюдок, и понятно, что он проиграл выборы, удержавшись у власти только на самой грубой полицейщине, и понятно, что торжеством справедливости и правды была бы победа Тихановской и протестующих — стоит думать и о том, как эта справедливость сочеталась бы с готовностью Путина удержать Белоруссию в своей орбите с помощью тех инструментов, которые уже все видели на украинском направлении. Орша и Витебск в роли Бахмута и Мариуполя — зато без Лукашенко. Хорошо или плохо? Будем считать, что нет ответа, хотя он есть, просто очень неприятный.

Ту же задачку, только в другом масштабе, между прочим, прямо сейчас решают защитники Жени Беркович — очевидно, справедливость и правда требуют гласности и по поводу реальных причин ее и Светланы Петрийчук ареста (журналистка Таратута говорит, что это Никита Михалков донес на Беркович из-за стихотворения «Летят по небу мобики»), но также очевидно, что слишком громкая кампания защиты без каких-либо реверансов сажающей стороне приведет только к большей свирепости сажающих, а освобождение узниц сделает невозможным. Свобода (и вообще жизнь) важнее, и значит, правда и справедливость должны отступить — да? Или нет?

Кажется, именно в наше время в как будто хорошо всем знакомое уравнение с добром и злом добавилась новая переменная, означающая издержки победы добра, а решением оказывается — уступить злу, чтобы выжить.

17 июля 2024

Как и все заметные герои отечественной истории, Николай II фигура нишевая, субкультурная, не имеющая шансов на общенациональное признание, и чем больше билбордов «Прости нас, государь», тем меньше царя в народной памяти, которая ко всем проявлениям исторической экзальтированности (за исключением, вероятно, Великой Отечественной войны — но, скорее всего, это только пока) относится настороженно и с недоверием. Поклонение царю, тем более вина перед ним — удел социальной группы «царебожники», а реальный консенсус начинается с «расстреливать, конечно, не стоило, но» — и дальше беглый анализ ошибок и неудач с обязательным акцентом на недопустимый («горбачевский») приоритет семейного над государственным; сам, грубо говоря, виноват. Даже в знаменитом стихотворении Георгия Иванова об эмалевом крестике император не упомянут среди тех, кем с грустью любуется автор, вся остальная семья — да, а самого царя уводим, наверное, на суд истории; спустя много лет, пожалуй, можно уже и признать невозможность такого суда — двадцать пять лет как царя канонизировали, но компанию народных святых (сравните с Матроной Московской) он не пополнил, зато — на каком-то повороте слетел (и тоже стал субкультурным — у нового поколения радикальных леваков) ярлык кровавого. Если переводить на советский оттепельный язык — самого реабилитировали, но награды не вернули, как-то так.

Защитники царя в наше время придерживаются скучной и скорее проигрышной линии защиты — построил Транссиб, учредил парламент, и если бы не неблагоприятное стечение обстоятельств, остался бы в истории реформатором-созидателем не хуже Петра, и дальше цитата Черчилля про затопленный при заходе