Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

Абеля, но и чеченская война, одной из отличительных черт которой была практика похищения людей для последующего их выкупа. Москва старалась выручать заложников, была готова и менять их, и платить за них, а теперь ясно, что училась, завидовала — вот лично Путин завидовал тому, как это ловко получается у полевых командиров, захватил какую-нибудь Елену Масюк и ждешь парламентера с выкупом. Советская традиция плюс постсоветский правовой нигилизм плюс террористический опыт — слагаемые международного успеха Владимира Путина. Когда Гершковича обменяют на Красикова, опыт станет более успешным, и, значит, любой иностранец в России с еще большей, чем теперь, вероятностью будет потенциальным заложником. Меняться, конечно, надо, и счастливым днем будет тот, когда Эван Гершкович и другие российские узники окажутся на свободе, но и мечтая об этом дне, стоит помнить, что сама обменная практика в ее путинской модификации — ненормальная, заведомо неправовая, людоедская, подразумевающая пленение случайных людей и превращение их в обменный фонд, в движимое имущество, в вещи, и каждый обмен множит зло, оплачивая свободу нынешних узников новым будущим адом для кого-то другого.

24 июля 2024

Предлагая учредить литературную премию, которая бы давала «ежегодные образцы жанра», кириенковский заместитель по вопросам культуры Новиков сравнивает ее со Сталинской премией. Тяга нынешнего российского начальства к реконструкции советских практик известна, но хватает и поводов убедиться, что советский идеал для нынешнего государственного менеджмента недостижим, вероятно, потому, что для воссоздания советского оригинала нужна и советская система, основанная совсем не на тех принципах, по которым живет нынешний российский режим — буржуазный, капиталистический, деидеологизированный и гораздо более рациональный, чем то, что было у большевистской «миллениаристской секты».

Но, может быть, эти аргументы уже растеряли силу? В конце концов, время не стоит на месте, и за два с половиной года российская власть заметно продвинулась в том числе и в духовном направлении; если раньше можно было уверенно говорить, что с идеологией у них ничего не выйдет, потому что они там все про бабло, то теперь именно на этом месте и запнешься — уж бабла-то они в этой войне потратили без счета, доказав, что практические соображения могут и отступить перед какой-то сверхцелью. Поводов относиться к российской правящей группе как к секте буйнопомешанных за это время появилось достаточно, и даже если конкретный Новиков остается хладнокровным практиком — он ведь сам по себе не более чем инструмент в руках своего начальства, которое время от времени действительно улетает в свой космос, и этот безумный полет, очевидно, должен сказываться и на сфере казенной культуры.

Допустим, это именно так. Но и с рациональной точки зрения советская традиция у них не воссоздается — как у художников, которые, играя в историзм, неизбежно упираются в эклектику.

«Вернуться в СССР» — пустая фраза. СССР 1941 (который им, очевидно, нравится больше всего), 1983 (чекистский рай времен Андропова, фетишизируемый поколением Путина-Патрушева) и, скажем, 1937 года (давайте не забывать о нынешних репрессиях) — это принципиально разные страны. В них по-разному устроена сама власть, разные отношения между ней и обществом, разные пределы допустимой с государственной точки зрения свободы. 1983 — это не только облавы в парикмахерских и банях, не только противостояние вокруг «Першингов» в Европе, но еще и Пугачева (да что Пугачева, «Машина времени»!) на эстраде, и даже Тарковский с Любимовым, главные символы культурного либерализма брежневских времен, еще не стали невозвращенцами. 1941 — не только битва за Москву и не только Шостакович в народном ополчении, но еще и союзничество с англосаксонским Западом, фактический отказ от привычной марксистско-ленинской риторики в пользу наивного национализма, а если чуть дальше по военному таймлайну — то и роспуск Коминтерна, и легализация церкви и много еще всякого такого, за что раньше могли и расстрелять. Ну и 1937 — большой террор, а на фоне — столетие гибели Пушкина, полеты Чкалова (угадайте куда) и непредставимые при раннем большевизме компромиссы с обывателем — «жить стало лучше, жить стало веселее».

В какой Советский союз хочет вернуться путинская власть? Чиновник Новиков со своими культурными инициативами, очевидно, не имеет ответа. Его концепция государственной политики в области культуры выглядит вторым изданием левого радикализма двадцатых годов, чистым РАППом — отталкивание «попутчиков», «одемьянивание» поэзии, «призыв ударников в литературу», концепция «союзник или враг». Но идея Сталинской премии — это более поздние годы (начиная с 1940) и совсем другой идеологический подход, принципиально антирапповский, подразумевающий не идеологическую чистоту, а скорее апроприацию, заявку на наследование той культуре, которая не привязана к партийности, существовала до нее и от нее не зависит. Награждая произведения, советская власть не столько демонстрировала, что именно они лучше всего соответствуют текущим политическим требованиям, сколько доказывала, что именно она (и именно потому, что она советская, коммунистическая) эффективнее всех оберегает и поощряет тех художников, которые при царизме или на Западе прозябали бы никому не нужными. Первыми лауреатами Сталинской премии по литературе в 1940 году стали Михаил Шолохов с «Тихим Доном» и Сергей Сергеев-Ценский с «Севастопольской страдой» — авторы, фактически игнорировавшие любые требования партийности в литературе, к «социалистическому реализму» имевшие отношение совсем формальное, Сергеев-Ценский к моменту награждения воспринимался как ветеран дореволюционной литературы — публиковался с конца XIX века, и «Страда», исторический роман о Крымской войне, не имела вообще никаких отличительных черт советской книги. Если бы в СССР существовала «рапповская» литературная премия, то ни один из сталинских лауреатов ее бы просто не получил — ни Алексей Толстой, ни Эренбург (лауреаты 1941 года), ни тем более номинанты по категории критики, в которой награждали вообще никак не привязанных к социалистическому строительству авторов-эскапистов типа Ильи Грабаря (за биографию Репина) или Игоря Глебова (биография Глинки). Вручал бы Сталинские премии Новиков, он бы спросил, как Грабарь и Глебов служат нуждам СВО, влияет ли их работа на количество заключивших контракт с Минобороны, укладывается ли содержание их книг в установки из последних выступлений Владимира Путина — и поскольку ответ на все вопросы, очевидно, отрицательный, премия уходит — ну, наверное, певцу Шаману во всех номинациях.

Тут, очевидно, самое время вспомнить о буржуазно-монетаристской стороне наших новых рапповцев. Поощряемая государством культура сегодня — это прежде всего деньги, и в этом смысле идеи Новикова не такие уж и левые, скорее — классическая традиция меценатства, обладатель ресурсов ищет творцов, способных произвести то, что ему нравится, и делится своими ресурсами с ними. Другой вопрос, возможно ли меценатство в условиях монополизма,