Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

очевидным примером для нашей политэмиграции была Светлана Тихановская, сначала просто как ориентир, а с началом войны — как недостижимый идеал, и сколько было поводов вздохнуть, что вот она-то за своих белорусов горой, а наши наоборот, лоббируют санкции, об интересах простых россиян не думают, торгуют ими, чтобы тусоваться красиво.

Белорусский пример был таким наглядным и безальтернативным, что слишком просто было игнорировать его нерелевантность. Ну в самом деле, какая Тихановская — у нее был опыт реального противостояния с диктатором на выборах, у наших политэмигрантов его не было. Там вообще была общенациональная битва с диктатурой — проигранная, но была, а у нас такой битвы не было в принципе. У нас только довольно компактная социальная группа, которая, пока было можно, чем-то занималась в России, а теперь уехала — и, может быть, имеет смысл вспомнить, что массовая эмиграция не всегда превращается в политическую силу в изгнании.

Уезжали ведь итальянцы или ирландцы в Америку, или азербайджанцы в постсоветскую Россию, или китайцы вообще куда придется. Когда в метрополии есть предпосылки для смены власти, эмиграция порождает Хомейни или Ленина. Когда нет — появляются Аль Капоне или Лаки Лучано, люди, интересы которых сосредоточены внутри страны пребывания и обеспечиваются особым статусом в диаспоре. Развитые горизонтальные связи, возможность решать любые проблемы в обход местных законов, ресурсы — денежный прежде всего, но с какого-то момента и силовой. Это было незаметно в начале войны, но сейчас как будто очевидно. Запроса на политическое представительство антипутинских русских за границей, в общем, с самого начала не было, зачем — чтобы айтишнику в Тбилиси было куда сходить на митинг? Ерунда какая-то. Несравнимо сильнее такого запроса — потребность людей с деньгами в решении их проблем в том числе с законом. Волков и Ашурков стали такими не потому, что в этом заключался их хитрый план с самого начала, а потому, что таковы обстоятельства. Политики в России нет — и, значит, тем более нет потребности в реальной политической силе в изгнании. Есть потребность именно в лоббизме мутных игроков. Эволюция ФБК естественна — отвратительна, конечно, но естественна.

Если путинская система просуществует еще какое-то ощутимое время, то развитие антипутинского изгнания будет именно таким — не бессмысленные партии и форумы, а серьезные неформальные структуры, которые и банкиру помогут, и малому бизнесу какую-то крышу обеспечат, и напугают, кого потребуется, и подерутся, если надо. Как политический игрок эмиграция никому не нужна, и понимая это, ее лидеры ведут ее самым логичным путем — в сторону мафии.

2 августа 2024

Как будто даже доказали, что родина своих не бросает, и что еще надо — оркестр в аэропорту, красная ковровая дорожка, Путин, взволнованно поглядывающий на часы и обещающий каждому высокую награду, — но чем торжественнее церемония, тем четче послание, что да, своих-то родина не бросает, только своих у нее немного, и у каждого из этих немногих — особенные заслуги такого рода, которые человеческая традиция подразумевает отмаливать до конца жизни, а не гордиться ими. Родина тебя не бросит, признает в тебе своего, но только при том условии, что ты — да буквально душу ей отдашь, бросишь в грязь, надо будет — убьешь, надо — украдешь, и чем чернее твоя душа, тем роднее ты родине, тем шире ее улыбка, тем громче встречный марш. Она не бросает своих, но доказывать ей, что ты свой — занятие сложное, страшное, и никто ведь не скажет, что хорошо быть Вадимом Красиковым — человек, от которого буквально веет могилой, наверное, и сам не назовет миг своего возвращения счастливым, потому что где он, и где счастье — он давно вне этих категорий, давно за гранью.

Человеческое счастье — нет его там, где играет путинский оркестр и расстелена дорожка, и первое его условие — самое очевидное, простое, чтобы как можно дальше от Путина, от российского государства, от его тюрем и спецслужбистов с замотанными лицами. Все как будто бы ясно, но ясность эта — разве она может быть счастливой? Свобода, намертво привязанная к изгнанию, и государство, сообщающее человеку, что если он не разделяет (непонятно откуда взявшиеся и ни на чем, в общем, не основанные) ситуативные политические установки, то и родины у него быть не может. Здесь нет преувеличения. У конкретного Ильи Яшина состав преступления, определенный ему российским судом, заключался именно в том, что он сказал об убийствах в Буче что-то такое, что не совпадало с официальным российским нарративом, и все, что было с ним в этот год — тюрьма, теперь изгнание, — обусловлено исключительно его позицией по одному конкретному вопросу. Но есть ли родина у тех российских граждан, которые относятся к Буче не как Яшин, которые или согласны с программой «Время» или просто ничего на этот счет не думают — нет же на самом деле. Родина есть только у Вадима Красикова и таких, как он, и даже лояльный и со всем согласный «простой человек» — на кого он больше похож, на Яшина или на Красикова, с кем больше общего в биографии, в судьбе, в устройстве жизни? Кто понятнее, кто знакомее — Красиков или Яшин, хакер-кардер Селезнев или художница Скочиленко, сибирская активистка Фадеева или словенские нелегалы с испаноязычными детьми? В самом общем виде — Российская Федерация готова быть Отечеством только для очень странных людей, максимально непохожих на тех, из которых преимущественно состоит народ. Экзотический цирк Владимира Путина, необычные люди, странные судьбы, совсем другие ценности. Путинские возвращенцы естественно смотрятся среди прочих российских героев нового времени, они друг другу подходят — и это самая жуткая характеристика и времени, и людей.

Те российские граждане, которым Российская Федерация с присущим ей хамством и подлостью отказала в их природном праве свободно жить в своем Отечестве — они, конечно, в той же мере, что и те бандиты на красной дорожке, символизируют ненормальность и нездоровье российской реальности, и то, что нынешняя Россия устроена так, что этим людям в ней нет места — еще более понятная жуткая характеристика нынешнего ее состояния. Здесь за счастливым, по-настоящему счастливым мигом освобождения начинается хорошо всем знакомая и тоже, в общем, далекая от любого представления о счастье судьба антипутинской эмиграции, давшая за два военных года немало поводов для самого горького разочарования.

Как у любой победы, у освобождения этих узников — множество конкурирующих отцов, но стоит ли претендовать на авторство и самого обмена, и списка обмениваемых, стоит ли