Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

сопутствующих обстоятельств. Россия не делала официального запроса в Германию по поводу его выдачи — а если бы делала, и если бы Германия отказала, тогда бы убийство было заслуженным? Путин несколько раз, неизвестно на какие сведения опираясь, обвинял Хангошвили то во вторжении басаевского отряда в Назрань, то во взрывах метро в Москве, то вообще в каком-то жутчайшем садистском преступлении — укладывал на дорогу российских пленных, а сам садился за руль и ехал на машине по их головам. Доказательств ни в одном случае Путин не предъявлял, и снова вопрос — если бы они были, можно было бы убивать? Как будто да. Выражая недовольство по поводу выдачи Красикова на родину, вдова Хангошвили заявила, что ее никто не предупреждал и мнения ее не спрашивал — новость интересная, но не завирусилась, всем как будто неловко, сочувствовать жене чеченского командира — ну, такое.

И как будто уже можно вывести из всех этих неловкостей, недомолвок, умолчаний такую, в общем, простую закономерность. Наша постсоветская история — всего тридцать с лишним лет, но сколько всего драматичного, даже страшного, и ключевые сюжеты этих тридцати лет по многу раз уже отрефлексированы и переосмыслены, не осталось ничего, что было бы таким же бесспорным, как для современников (или как правильно — понятно, что, скажем, гайдаровские реформы и для современников тоже были, гм, спорными, но понятно также, о какой их бесспорности идет речь — может быть, даже не для большинства, но как минимум для мейнстрима, следуя за которым, и многие пострадавшие вздыхали, что плохо, конечно, но так надо). Недавняя дискуссия о «Предателях» зафиксировала слом прежнего (мейнстримного) консенсуса о выборах 1996 года, чуть ранее так же заново спорили о 1993 годе, переосмысливая и его. О путинских временах и говорить нечего — человек у власти двадцать пять лет, так или иначе в нем хоть раз разочаровывались все — и восторженные поначалу либералы-рыночники чубайсовского типа, и ультрапатриоты типа Стрелкова, и выросшая при Путине, но мечтающая о какой-то другой жизни молодежь — эти разочарования во многом до сих пор актуальный политический фактор, но с точки зрения истории и ретроспективного взгляда на нее нынешняя спорность (мягко говоря) Путина соединяется с вновь обретенной спорностью Ельцина и превращает наше постсоветское тридцатилетие в эпоху сплошной неоднозначности с уклоном в разочарование — все делалось не так и привело не к тому.

И тем удивительнее, как в этом бушующем океане неоднозначности и разочарований устоял единственный островок — тот, которому не страшны никакие споры и ревизии. Остров называется Чечня. Ты можешь как угодно относиться и к Ельцину, и к Путину, более того — и к конкретной их политике на чеченском направлении можешь относиться как угодно плохо (Ельцин губил срочников, потом подписал Хасавюрт, Путин тоже кучу народа положил, а в конце концов откупился от Кадырова и делает вид, что это победа — ну, понятно), но это вообще никак не влияет на восприятие ситуации в целом. То есть да, российское государство, по поводу которого ни у кого нет никаких особенных иллюзий, с переменным и, как правило, невеликим успехом на протяжении многих лет противостояло чему-то несравнимо худшему, инфернальному злу, чудовищность которого такова, что в сравнении с нею любыми недостатками, ошибками и преступлениями государства можно пренебречь.

Ни смена эпох между девяностыми и нулевыми, ни дальнейшее обрастание отношений между государством и обществом всевозможными гадостями вплоть до нынешней войны — вообще ничто не смогло повлиять на тот, восходящий к середине девяностых, общероссийский консенсус по чеченскому поводу. Единственное, что выдержало испытание временем. Единственное, что и человека антиельцинских взглядов примирит с Ельциным, а антипутинца — с Путиным, ну и в самом деле, а как иначе — какой бы ни была политическая антипатия, все равно есть предел, и нелояльность режиму не должна уводить разумного человека в объятия Шамиля Басаева. Между Шамилем Басаевым и Путиным все выбирают Путина, и это работает до сих пор.

Сейчас, когда уже все понятно и про девяностые, и про нулевые, этот чеченский консенсус играет в устройстве отечественного общества ту же двусмысленную роль, которая в позднем СССР была у Великой отечественной войны, когда уже и про Ленина все понятно, и про Сталина, и про Брежнева, и про все системные дефекты советского строя — но праздник со слезами на глазах остается на месте, потому что ну в самом деле, Гитлер все равно хуже всех — хуже даже Берии и Ежова. Все советское сгнило, рухнуло, сгинуло, осталась только единственная, последняя святыня — ну и все в курсе, что с ней стало при Путине. Наверное, в прекрасной России будущего тоже будет так — со всем разобрались, но Чечня — какая там может быть ревизия, реабилитация Басаева? (И новые поколения призывников или контрактников через 20-30-50 лет уныло побредут на Кавказ по какому-нибудь очередному, безусловно жизненно важному для России поводу).

Конкретный Басаев, положим, реабилитации действительно не подлежит. Но, наверное, стоит помнить, что вводя в декабре 1994 года в сепаратистскую республику войска, никто об этом Басаеве и не думал, он — как медийная фигура, как военно-политический фактор, как действительный сверхзлодей, — появится только спустя полгода, и как минимум все, что было до Буденновска (и сам старт войны, и штурмы Грозного, и гибель Майкопской бригады, и зачистки чеченских сел) к финальному, уже каноническому мифу о противостоянии с терроризмом отношения не имеют. Первые полгода — это жестокая карательная операция, и в ней-то, как бы неприятно об этом ни было даже думать, не то что говорить, — про добро и зло все, в общем, понятно. Как и с украинской войной, лирических (то есть недоказуемых) соображений привести можно много, но весомее любой лирики — доказуемый факт первого выстрела, первый танк, с которого и началась война. Жертва может быть как угодно отвратительна, но она не отвратительнее танка. Ровно поэтому и годы спустя в разговорах о первой войне всплывают все новые и новые ее «реальные причины» — будь то притеснения русских в республике, общероссийская беда с чеченским криминалом, или угроза постепенного распада России, остановить который только так и было можно. Вполне может быть, что реальной причины той войны не существует в принципе — стечение обстоятельств, общая тогдашняя (всего три года после СССР!) политическая наивность на всех этажах и эйфория ястребов, не только военных, после 1993 года — увидели, что танк может горы своротить, победили Хасбулатова, победим и Дудаева. Но именно Дудаева, Басаев не мог