Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

И попробуйте сказать, что Лукашенко не понимал, что делает. Дать возможность украинцам высвободить войска — во время войны это самый желанный подарок. И вопрос: делая этот подарок, Лукашенко имел своей целью ударить Путина в спину или наоборот, действовал по его просьбе или с его ведома, и если с ведома — то зачем, какой у Путина в этом интерес?

В российской официальной мифологии Украина — лишенный субъектности абсолютный сателлит США, и когда американская сторона заявляет, что была не в курсе планов ВСУ на российской территории, Москва называет это лицемерием. Но если уж на то пошло, искать лицемерие в этой войне — что-то вроде известного анекдота про скачущего по лесу рыцаря. Совсем недавно, не более двух недель назад, российские власти, как будто поставив на паузу свой антиамериканизм, публично и радостно рассказали о разговоре между министром обороны Белоусовым и его американским коллегой Остином — обсуждались какие-то неприемлемые для Москвы украинские планы, и Остин как будто пообещал не позволить украинцам эти планы реализовать. В телеграм-каналах писали, что речь шла об ударе по Петербургу в день путинского военно-морского парада — но это как раз неточно, и почему бы не предположить, что Белоусов и Остин обсуждали именно готовящийся заход ВСУ в Курскую область, и нынешняя растерянность российской стороны — она не столько от самого вторжения, сколько от его вероломства — Остин обещал, что не зайдут, а они зашли, и как это понимать — Остин обманул, или Зеленский с Сырским его не послушали?

Любимое слово всех зет-алармистов на протяжении этих двух лет — «договорняк», и поиски его признаков в военных сводках — самый увлекательный интеллектуальный спорт. Каждое существенное изменение линии фронта, каждый, как говорили в 2022-м, жест доброй воли — все может быть частью договорняка. Неприкосновенность нефтепровода «Дружба» — договорняк. Отсутствие ракетной или еще какой-то опасности во время визитов в Киев западных лидеров или при выездах Зеленского на фронт — договорняк. Тишина на фронте в июне 2023 года, когда Пригожин шел на Москву — договорняк. И черт его знает, где заканчивается война, — настоящая, отчаянная, страшная, — и где начинается договорняк, по которому люди идут на смерть во имя заранее спланированного и согласованного воюющими сторонами результата.

Что, неужели такая безумная теория заговора — что в феврале 2022 года Путин предупредил западных лидеров о своем намерении, и те смирились, эвакуировали посольства, а потом сами были потрясены неучтенной ими украинской пассионарностью? Сама практика оказания Украине военной помощи, и прежде всего главное и самое аморальное ее правило (нарушаемое теперь украинцами), запрещающее использовать поставляемое оружие на территории агрессора — это же вообще не конспирология, это все публично, все на виду. Какой бы ни была риторика, во время этой войны не было ни минуты, когда бы Запад не учитывал интересы России. Может быть, в основе договорняка — вечное (с 1991 года) западное опасение хаоса в ядерной державе, но теперь-то чего — все видят, как в ядерную державу зашла украинская армия, а впечатления глобального ЧП нет, и все субъекты, способные поднять панику по этому поводу, ведут себя как ни в чем не бывало, в том числе Путин, называющий происходящее в Курской области провокацией.

У нас, у наблюдающих и комментирующих с русской стороны, все роли расписаны уже два года как. Кто-то, согласно своему амплуа, риторически спрашивает россиян, каково им, когда война вернулась к ним домой. Кто-то привычным матом обличает глупость и/или измену Герасимова и каких-нибудь еще генералов. Кто-то напоминает, что радоваться убийству соотечественников нехорошо вне зависимости от вашего отношения к войне. Но как заезженно и фальшиво звучат любые привычные, многократно за эти два года сказанные слова — даже те, которые привык произносить ты сам.

Чему действительно научили эти два года — что все остались и, вероятно, останутся при своем. Путин, Зеленский, Европа, США. Никакой финальной битвы добра и зла не случилось и не случится, и в тысячах смертей за эти два года — найдется ли хоть одна, про которую кто-то уверенно сможет сказать, что человек погиб не зря, и что если б он остался жить, кому-то было бы хуже? Затянувшаяся война не располагает к пафосу, любой лозунг с какого-то момента вызывает омерзение. Вместо лозунгов уже хочется задавать вопросы, и ответ даже и не нужен — чем меньше понятно, тем больше надежда на то, что есть какой-то договорняк, так или иначе подразумевающий на выходе мир. Других надежд ведь на самом деле давно не осталось.

12 августа 2024

Роману Старовойту 52 года, с мая он работает в Москве федеральным министром транспорта, а до того пять лет руководил Курской областью. Наверное, это преувеличение, «диагнозы по юзерпикам», но каждый раз, когда Старовойт открывает какую-нибудь новопостроенную дорогу или участвует в совещании про профильным вопросам, первое что бросается в глаза — его жизнерадостность на грани ликования, перед нами, вероятно, максимально счастливый человек из всех, какие только могут быть сейчас на государственной службе, а причина его непреходящей радости — не гладкий асфальт новых трасс и не рост пассажиропотока в связи с отпускным сезоном, а тот счастливый карьерный вираж, когда за три месяца до начала полномасштабной войны (тут, наверное, этот иноагентский эвфемизм уместен) в регионе он сумел из него вырваться, уйти на повышение. «Пролетая над Курской областью, шлю всех к чертовой матери». Не повезло бы, не стал бы министром — объявлял бы сейчас ракетную опасность, организовывал вывоз беженцев, сам бы сидел в укрытии, но вот соскочил, спасся, уехал.

Может быть, и не было бы этого впечатления бессовестного счастья, если бы (даже не сам, хотя бы по рекомендации какого-нибудь пиарщика) человек заехал в Курск, сказал бы что-нибудь, да просто передал бы из Москвы привет, слова сочувствия — но и сам не догадался, и советчиков не нашлось, а может быть, даже и речь об этом заходила, но кто-то из начальства махнул рукой — да зачем, мол, пусть от своей отрасли не отвлекается.

Вспоминает ли Роман Старовойт о Курске, вздрагивает ли, когда слышит знакомые названия сел и райцентров во фронтовых сводках — да наверное, но войну же не он начинал, и вообще его губернаторство было не про войну, он возглавил область в совсем другой жизни, отвечал за социальное ее развитие, за инвестиции, за те же дороги, но не за минные поля и не за бетонные тетраэдры, и если