Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

гордиться этим авторством, если там такая дилемма вагонетки, что и ее в идеале — замаливать до конца жизни? На каждого освобожденного приходится сотня оставшихся за решеткой, и новая, единственная уместная теперь надежда — не на будущее освобождение (нет ведь у Запада второго Красикова на обмен), а на великодушие тех, кто остался в тюрьме и кому теперь — прощать освободившихся. Те имена, которых нет в гремящих в эти дни списках — Горинов, Кагарлицкий, Козырева, Мифтахов, Камардин, Журавель, Малахов, да много кто еще — о них разговор теперь совсем страшный, буквально — вот Горинов тяжело болеет, и если ему все равно умирать, то велика ли разница, в тюрьме или на свободе — и значит, стоит прислушаться к той из освобожденных активисток, которая в суде просила о снисхождении, потому что еще не успела родить ребенка. И это действительно убедительный довод, просто не нужно делать вид, что его в этом разговоре нет.

Одно имя из тех, кто остался в тюрьме, стоит особняком. Сын коммерсантовского репортера, убитого, по всей видимости, путинскими бандитами за то, что докопался до какой-то нехорошей правды, сам репортер, за другую правду переживший сначала запрет на профессию, а потом и посадку по заведомо сфабрикованному шпионскому делу — Иван Сафронов, с рекордной жестокостью наказанный за профессиональную деятельность путинским государством, и абсолютный невидимка для тех «с той стороны», от которых могла бы зависеть его судьба. Формально — на момент ареста даже не журналист, чиновник государственного «Роскосмоса», а в репортерской жизни — человек, не имевший отношения к оппозиционной среде, так и останется сидеть именно потому, что в отличие от многих не помещается в привычную систему координат, неточность которой именно благодаря ему можно считать очевидной — но не для всех, а только для тех, кто в бессильной грусти повторяет сегодня его имя. Или Женя Беркович. Она просила не считать ее политзаключенной — ее поэтому не поменяли, она так и будет сидеть?

Отдельного разговора заслуживает и Илья Яшин — уже не как человек, говоривший про Бучу, а именно как сиделец, единственный из обменянных, кто много раз говорил, что меняться не хочет, хочет остаться в России, пусть даже и в тюрьме. Наше время приучило не воспринимать слова политиков буквально, и может быть, яшинское «не хочу меняться» звучало как «не бросай меня в терновый куст» — вот только кому оно было адресовано, российской государственной системе или тем, кто, составляя списки на обмен, решил за него, что не быть ему нашим Манделой, а быть — именно тем, кем ему быть не хотелось, участником дипломатических встреч с разговорами о санкциях, заседателем в президиумах эмигрантских форумов, ведущим «Популярной политики». Наряду с Владимиром Кара-Мурзой Илья Яшин теперь — эмигрант с самой внушительной политической биографией и опытом, человек, который может существенно изменить расстановку антипутинских сил за границей, и с тем, что он собирается там делать, кого возьмет себе в союзники, да даже в каком городе поселится, связана пусть и не самая захватывающая, но все же непредсказуемая интрига этого сюжета. Яшину вполне по силам преодолеть сложившийся в изгнании кризис лидерства — но позволят ли ему, или окажется, что вакансий в антипутинской вселенной для него нет?

Способность Владимира Путина на самые парадоксальные политические шаги, непредставимые для сторонних наблюдателей именно потому, что для живого человека непредставима та подлость, на которую Владимир Путин может быть способен — эта способность располагает и к самым мрачным подозрениям по поводу возможных дополнительных условий случившейся сделки, уже не привязанных к конкретным человеческим судьбам. Может быть, среди тех, кем менялись в эти дни — не только люди, но и война, и, получив к выборам Гершковича и Уилана, Джо Байден мог дать за это Владимиру Путину какое-то обещание, привязанное к украинской войне, и любой разговор об аморальности такой возможной сделки упирается в конкретные человеческие судьбы, и когда окажется, что Америка больше не готова помогать Украине, найдется и тот, кто скажет, что лучше бы Гершкович продолжал сидеть. Обязательно кто-то скажет — даже если этой секретной сделки на самом деле не было.

Наверное, правильным отношением к случившемуся будет именно такое — контекст, в котором совершалась сделка, заведомо омерзителен, стороны сделки, пусть и каждая по-своему, далеки и от благородства, и от любой морали, но они ведь и без сделки остались бы такими же, и контекст был бы тем же, а так — несколько человек, ни за что посаженных в тюрьму, оказались на свободе, список жертв российского государственного зла стал короче на 15 имен. Остальное детали.

5 августа 2024

Вадим Красиков — человек, конечно, неприятный, но, противопоставляя его и других вернувшихся в Россию путинских героев тем, которые цитировали Буковского на пресс-конференции в Бонне, замечали ли вы, что черно-белое противопоставление дает сбой именно на Красикове и на том, что он киллер, и чтобы разговор не зашел в тупик, нужно как можно скорее вспомнить убитого (очевидно, тем же самым Красиковым) в Костомукше в 2007 году бизнесмена Юрия Козлова, потому что киллер, убивающий бизнесмена где-то в провинции — история понятная и однозначная, а когда в Берлине чеченского полевого командира — ну слушайте; нужно быть очень последовательным носителем классических, не слабее Новодворской, демшизовых взглядов, чтобы спокойно и не задумываясь ответить, что между чеченским полевым командиром и киллером из ФСБ вы выберете командира. А если вы не Новодворская — дальше перед глазами Буденновск, Беслан, перерезанные глотки российских пленных в известных видеозаписях, даже взорванные дома, ну то есть нет, я, конечно, против Путина, и разницу между Красиковым и Яшиным понимаю, но когда Красиков убивает Хангошвили — что-то ломается. Настаивать, конечно, не буду (да и где — в треде твиттера?), но преследовать и уничтожать террористов — разве не так делает Израиль*, да и американцы, ну и вообще агент спецслужб с правом убийства — мы же все смотрели про него кино, и сопереживали совсем не жертвам (*выстраивая антитеррористическую мифологию, у нас все, начиная чуть ли не с Андропова, ссылались на Израиль, который беспощаден и непримирим к террористам, и ирония судьбы — вот уже и Израиль балансирует на грани изгойского статуса, нет уже общемирового согласия с тем, что терроризм надо подавлять любой ценой, и Россия критикует Израиль за антитеррористическую жестокость громче многих, не видя многолетнего бревна в собственном глазу).

О Зелимхане Хангошвили известно мало, и споры о нем касаются прежде всего