Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

10 июля 2024

Февраль 2022 года, и некто знаменитый и преуспевающий, в ужасе пролистав новостную ленту, ставит в социальной сети вместо картинки черный квадратик, подписывая его в том духе, что будь проклята война, и давайте будет мир, — сейчас кажется, что он при этом думал, что вот, я сейчас лишусь ролей, эфиров, денег, может быть, даже дома и родины, но правда дороже, поэтому с Богом, ставлю квадратик; наверное, рано или поздно сложится именно такой миф, подкрепленный реальными судьбами тех, кто после того квадратика стал диссидентом, изгнанником, оказался внесен в реестр террористов и экстремистов. Но ведь нет на самом деле, все было не так, и они ставили те квадратики, собираясь на работу — в театр, на телевидение, на съемочную площадку, в университет, да хоть бы и в госкорпорацию. Они думали, что знают правила, и у них был опыт фрондерских высказываний — кто-то требовал свободы Ивану Голунову или Павлу Устинову, кто-то возмущался, когда омоновцы били демонстрантов, кто-то даже высказывался в том духе, что Крым не наш, ну и черный квадратик ложился в ту же логику — ты поставишь его в инстаграме, а сам на работу, как всегда.

Той весной правила меняли не бунтари, той весной правила меняло государство. Черный квадратик криминализовали явочным порядком, и для тех, кто привык фрондировать в разрешенных пределах, корректировка тех пределов стала сюрпризом. Сейчас кажется, что той весной многие хлопнули дверью, покидая системное пространство, но нет — дверью хлопали не выходящие, а выгоняющие, и новую реальность, в которой ни «Эха Москвы», ни «Вечернего Урганта», выстраивали гонители, а не гонимые, которым со своей гонимостью приходилось мириться постфактум, уже у захлопнутой двери, на ходу. «Меня выгнали, и я теперь диссидент», — вообще здесь нет повода для упрека, просто важно понимать, как именно в наших условиях формировалась диссидентская среда в ее новом издании.

А те, кому ничего не было, те, кто ничего не сделал, за что его можно было бы наказать по изменившимся правилам — за вычетом маркированного зет-меньшинства (типична ли певица Чичерина для российского креативного класса?) — такие же случайные люди. Выпил накануне, проспал, не поставил квадратик в инстаграме — ну и дальше все по графику, едем на работу, съемки продолжаются, и вечером концерт. Лягушку варили медленно, позволяя в зависимости от темперамента либо остаться «новым тихим», либо вести себя как-то умеренно — в госпиталь съездить да, на новые территории нет, но и если душа требует громкой публичной лояльности, никто, конечно, останавливать не будет. Этому порядку два с половиной года, время вполне достаточное для того, чтобы установилось равновесие, дорога в целом гладкая, ухабов нет, никто не вывалится из телеги.

Или все-таки есть ухабы? Ну то есть понятно, такой точки невозврата, какая была 24 февраля, больше не будет, но зачем сразу такая же. Допустим, на старте ты спокоен и уверен в себе, привык верить Путину, далек от симпатий к Украине, и себя уж точно не видишь на концерте группы «Порнофильмы», ни на сцене, ни в зале. Живешь исходя из этого. Но два с половиной года — срок серьезный, и реальность обрастает деталями. На старте ты мог не представлять себе, до какой степени ужасна война — теперь представляешь. На старте ты не мог вообразить масштаба репрессий — теперь список террористов и экстремистов более чем наполовину укомплектован твоими знакомыми, а до реально сидящих в тюрьме — уже одно-два рукопожатия. Наверное, до какого-то момента должно хватать конформистской привычки, о чем-то не думаешь, на что-то не обращаешь внимания, а чему-то и оправдание можно найти. Но, как и в 2022-м, внешний контекст меняется быстрее, чем человек, и однажды случается что-то, чего уже не выдерживаешь. Кадры разбомбленного «Охматдета» из Киева вдруг заставляют вспомнить какое-нибудь давнее мероприятие в честь больных детей с Чулпан Хаматовой (и где теперь та Чулпан?), шесть лет для Беркович и Петрийчук — черт, а мы же когда-то на одной сцене получали «Золотую маску», — или очередная разоблачительная кампания против Пугачевой, у которой ты когда-то дебютировал на «Рождественских встречах» и еще не забыл об этом. Что угодно ведь может произойти, чтобы человек, собираясь на очередной «ВК фест», отвлекся на новости, ужаснулся и воскликнул — да будьте вы прокляты, не пойду никуда.

И почему-то нет ничего такого. Все гневные слова по всем поводам произносят исключительно те, кого вынесло в антипутинскую среду еще тогда, на старте и раньше. За два с половиной года не случилось ни одного эпизода, который разозлил бы хотя бы одного лояльного человека до такой степени, чтобы он хлопнул дверью и заорал. Даже если получал «Золотую маску» с Беркович, даже если дебютировал на «Рождественских встречах». В мрачнейшем СССР была пусть и не очень вытоптанная, но вполне проходимая тропинка, которой от согласия с режимом уходили самые преуспевающие его подданные — сценарист Галич, народный артист Ростропович, трижды герой социалистического труда Сахаров, — неужели сейчас бы и их удерживали в молчании деньги, награды или страх? Исторический минимум даже не гражданской, самой простой человеческой солидарности — сейчас он поражает сильнее всего. Равновесие лояльности и нелояльности, установившееся весной 2022-го — оно ведь по всем признакам крайне неустойчивое, но за два с половиной года никому не удалось его нарушить, никто не попытался.

Тут может быть, наверное, какой-нибудь пессимистический вывод, или что-нибудь нейтральное, условно — смотрите, по уровню давления на людей нынешний режим уже побил советские рекорды, интересно, — но все-таки два с половиной года — срок не критично большой. Наш Галич в любом случае уже где-то здесь. Ну да, его не тронули ни Беркович с Петрийчук, ни удар по Киеву, но он держится из последних сил, и на следующей плохой новости обязательно психанет. Он пока ходит в Кремль за наградами, был недавно на выставке «Россия», и даже, по слухам, что-то готовит у Богомолова на «Мельников-сцене», но завтра не выдержит и напишет свой «Старательский вальсок». Может, уже пишет?

12 июля 2024

Подробности российской политической истории, утраченные как будто навсегда (протоколы ведутся небрежно, многие вещи не записываются, мемуаров тоже никто не пишет, первое постсоветское поколение политиков физически вымерло), иногда приходят к нам в обратном переводе, обнаруженные равнодушными западными археологами, для которых наши