Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

И он прав.

Дальше машина закрутилась так, что мне в ней досталась роль зрителя. Никаких подделок, ни одной кривой бумажки — в этом отец Павел с Ракитиным сошлись сразу и без обсуждений.

За Сазоновым сходил я сам. Он выслушал меня в конторе, поверх очков, не перебивая, и по мере рассказа лицо его вытягивалось.

— Жениться, — повторил он. — На больной. Сегодня. В моем госпитале. Однако!

— Так точно, Глеб Ермолаевич.

— За тридцать лет службы я подписывал всякое… такого еще не подписывал. Давайте вашу бумагу. — Он обмакнул перо, написал, поставил подпись и печать. — Больная действительно в ясном сознании, тут не придерёшься. В поручители, полагаю, тоже меня?

— Если не откажетесь.

— Отчего же. Хоть раз распишусь под хорошей новостью.

Отец Павел тем временем составил прошение — деловое, без единого лишнего слова. Девушка после тяжелой болезни, транспортировка в храм нежелательна, что удостоверяется врачом; оба православные, брачный возраст имеется, препятствий по родству и прежним бракам нет; добровольность согласия установлена им лично; родители невесты пребывают за границей, дозволение не представлено; обстоятельства чрезвычайные, военного времени. Ракитин прочел, забрал листок и уехал на телеграф сам.

Одному из его подчиненных досталось специальное поручение. Колец у нас, разумеется, не было. Я снял мерку с пальца Анны ниткой — она следила за этой процедурой с большим интересом, а вторую нитку обвязал вокруг собственного пальца, и обе нитки уехали к ювелиру на Китайскую вместе с деньгами и строгим наказом обернуться за час.

Ответа с телеграфа ждали долго. То есть по любым мирным меркам — невозможно быстро, а по ощущению — долго. Я успел сделать вечерний обход, сменить две повязки и выслушать доклад Гольдина о новой партии пенициллина, причем Гольдин смотрел на меня с очень странным выражением. По госпиталю уже ползли слухи о предстоящем мероприятии, и остановить их было невозможно. Судя по лицам сестер, подробности они знали лучше меня.

Ракитин вернулся и с порога протянул отцу Павлу телеграфный бланк. Тот прочел вслух: венчание вне храма по изложенным исключительным обстоятельствам разрешается, полное дело представить епархиальному начальству установленным порядком.

— Ну вот, — сказал отец Павел и сложил бланк. — Теперь, Андрей Платонович, можете перестать изображать Святейший Синод.

— Жаль, — сказал Ракитин. — Я только начал входить во вкус.

На подготовку ушло полчаса, и распоряжалась тут Дарья Семеновна.

Узнав, в чем дело, она не удивилась, а просто выставила нас всех из комнаты и взялась за работу. Комнату вымели и проветрили. Небольшой стол, накрытый чистой простыней, встал посреди комнаты аналоем. Отец Павел съездил к себе и привез что положено: икону, крест, Евангелие, венцы, свечи. Венцы в его ручищах выглядели игрушечными.

Платья свадебного не было и быть не могло. Было чистое серое платье сестры милосердия, которое Дарья Семеновна добыла у сестер и убрала булавками, потому что Анна за болезнь сильно похудела и платье на ней висело. Она причесала Анну и уложила косу венцом вокруг головы. Перевязанная рука осталась на косынке — тут уж ничего не поделаешь.

Когда меня наконец впустили, Анна сидела на койке, одетая, причесанная, очень бледная, с запавшими щеками, и глаза на этом лице казались вдвое больше прежнего. Увидев меня, она подняла подбородок.

— Только не вздумай говорить, что я плохо выгляжу.

— Ты хорошо выглядишь.

— Врешь. Но правильно делаешь.

Свидетелей собралось четверо: Ракитин, Сазонов, Левицкий и Дарья Семеновна. Левицкий, узнав, зачем его зовут, сначала не поверил, потом просиял и явился в парадном сюртуке, невесть как сохранившемся в его гарнизонном хозяйстве. Больше не звали никого. Комната все равно не вместила бы.

Отец Павел перед началом подошел к Анне.

— Стоять вам весь чин я не дам, — сказал он. — Сидите. Подниметесь, когда я скажу, и ненадолго. Это не поблажка, это мое условие. Упавшая в обморок невеста таинству не помощник.

— Хорошо, — сказала Анна тоном, из которого следовало, что подниматься она собирается чаще, чем ей скажут.

Венчание запомнилось кусками. Свечи, от которых в маленькой комнате быстро потеплело. Голос отца Павла — в этих стенах церковные слова звучали странно. Вопрос о свободном произволении, заданный сначала мне, потом ей, — и ее «имею, честный отче», сказанное слабым голосом, но с такой готовностью, что расчувствовавшийся Левицкий за моей спиной шмыгнул носом. Кольца, привезенные от ювелира за десять минут до начала и пришедшиеся впору. Венцы, которые над нами держали Ракитин и Левицкий, и надо было видеть жандармского подполковника с венцом в вытянутой руке. Сам он, судя по его глазам, сейчас представлял себя со стороны и не очень понимал, как относиться к увиденному.

Анна сидела, как ей велели, а на главных местах вставала. Вокруг аналоя она пошла сама. Я держал ее под здоровую руку и чувствовал, чего ей стоит каждый шаг: пальцы ее впивались мне в рукав, дыхание рвалось, но шла она сама, все три круга, упрямо переставляя ноги, и посадить себя позволила только тогда, когда все кончилось.

Утром этого дня она была больной графской дочерью, сбежавшей на войну. Днем я сделал ей предложение… назовем его так. А вечером в госпитальной комнате стоял огромный бывший жандарм с гусарскими усами и объявлял нас мужем и женой. Если бы месяц назад мне рассказали, как это будет, я бы посоветовал рассказчику кое-какие препараты.

После венчания отец Павел не ушел, а сел за стол и потребовал чернил. Запись в метрическую книгу он делал тут же, при свидетелях, медленно и разборчиво: число, звание и имя жениха, звание и имя невесты — «графа Николая Батурина дочь девица Анна Николаевна», возраст, первым браком, поручители такие-то. Поручители расписались по очереди.

— Бумаги пойдут по начальству, — сказал отец Павел. — Граф ваш, когда узнает, жаловаться будет непременно, и мне предстоит объясняться. — Он убрал книгу и посмотрел на нас обоих. — Объяснюсь. Не с таким объяснялся. Надеюсь, драться не полезет, хотя мне и такое не в диковинку.

Потом поздравляли. Дарья Семеновна расцеловала Анну в обе щеки и объявила, что теперь-то она ее откормит, потому что жена доктора кожа да кости. Левицкий тряс мне руку и говорил что-то восторженное. Сазонов поздравил сухо и пожелал, чтобы в семье было спокойнее, чем в этой больнице.

Анна к концу совсем побелела. Она держалась прямо и улыбалась, но я видел, как у нее темнеет в глазах. Я уложил ее и взял запястье. Пульс за сто десять, но наполнение приличное.

— Все, — сказал я. — Теперь лежать.

— Слушаюсь,