Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

— Все, как я и думала. В сестры принимают с двадцати лет. До двадцати одного года — с согласия отца, заверенного, с печатью. Про вас я даже спрашивать не стала, чтобы не срамиться. Метрику вашу не переделаешь, и не просите, подлогом я не занимаюсь.

— Значит, нельзя.

— Значит, нельзя в общину. — Княгиня села, расправила юбку и посмотрела на Анну с досадой и удовольствием сразу. — А есть путь мимо общины. Наш комитет снаряжает на Восток санитарный отряд. На наши деньги, под флагом Красного Креста, но отряд наш, частный, и списки его составляю, среди прочих, я. Сестры в нем будут дипломированные, настоящие. А при сестрах положены помощницы. Вольнонаемные. Кормить, мыть, стирать, скатывать бинты, писать письма под диктовку. Звания никакого, жалованье грошовое, работа черная. В такие помощницы экзаменов не сдают и метрик не спрашивают, а спрашивают, есть ли руки и не боится ли барышня грязи.

— Я не боюсь.

— Знаю, что скажете, потому и говорю. Теперь условия, и они не обсуждаются. — Княгиня подняла ладонь. — Первое: никакого фронта. Отряд встанет в тылу, в Чите, при тамошних лазаретах, и вы будете в Чите. Второе: вы едете под мою личную ответственность, и старшая сестра отряда будет знать о вас все. Третье: родителям вашим я лгать не стану. Прятать вас — да, лгать — нет. Когда он явится сюда, а он явится, я скажу ему правду в лицо. Согласны?

— Согласна.

— Дура, — повторила княгиня без всякого раздражения, как ставят диагноз.

Следующие недели Анна провела при городском лазарете комитета, куда княгиня определила ее для науки. Наука была простая: судна, компрессы, кормление с ложки, перестилание постелей под лежачими, и делать это надо было так, чтобы человеку не стало хуже от самой помощи. Старая сестра, приставленная к ней, учила молча, показывая руками, и за первую неделю похвалила ее один раз. Похвала звучала так: «Ну, эта, пожалуй, выдержит».

Родители объявились быстрее, чем ждали. Сначала пришла телеграмма из Италии, потом из Петербурга явился его поверенный — вежливый господин в золотых очках, с портфелем. Княгиня приняла его в гостиной, Анну выслала, но дверь была не толста, и голос у княгини был не для шепота.

Поверенный говорил о родительской власти, о законе, о том, что граф в неделе пути и по приезде примет меры. Княгиня отвечала, что девушка жива, здорова, находится под присмотром и занимается делом, угодным государю и отечеству, а мерам она, княгиня, не препятствует: пусть граф приезжает и забирает дочь сам, если сумеет уговорить. Силой из ее дома людей не выводят. Поверенный откланялся. По лицу княгини Анна поняла, что выиграно несколько дней, не больше.

— Закон на его стороне, — сказала княгиня прямо. — Приедет с бумагой — и я вас не удержу. Стало быть, к его приезду вас здесь быть не должно.

Отряд собирался к отправке через месяц. Княгиня съездила куда-то дважды, написала три письма, и через неделю выяснилось, что с ближайшим санитарным эшелоном, уходящим на Восток, следует передовая партия отряда — имущество, аптека, двое фельдшеров, три сестры, — и что в партии этой нашлось место еще для одной вольнонаемной помощницы. Как оно нашлось, княгиня не рассказывала.

Прощались на вокзале, у эшелона. Княгиня сунула ей конверт с деньгами, перекрестила и сказала без всякой торжественности:

— Когда-то я обещала за вами присматривать. Присмотрела, называется: отправляю за десять тысяч верст. Пишите мне. И запомните: никакого фронта. Чита — и точка.

Через неделю, уже за Уралом, Анна узнала от старшей сестры, что граф приезжал в Петербург с предписанием и что княгиня приняла его, напоила чаем и сообщила, что дочь его состоит при санитарном отряде и находится в пути, а где именно — сказать затруднительно, дорога длинная. Все это старшая сестра передала со слов письма, поджав губы, и прибавила от себя, что в ее отряде беглых графинь еще не было.

Дорога оказалась долгой. Эшелон тащился, пропуская воинские поезда, стоял на разъездах часами, и Россия за окном постепенно кончалась: сначала исчезли губернии с усадьбами, потом города с соборами, потом просто города. Пошла тайга, насыпи, водокачки, бараки. В вагоне пахло железом и угаром, фельдшера играли в шашки, сестры шили. Анна выучилась за месяц ставить самовар в тряском вагоне, спать под лязг сцепок и скатывать бинты так, что старшая перестала их перекатывать. Ничего из этого не входило в ее прежние представления о медицине. Она начинала догадываться, что прежние представления вообще не пригодятся.

Чита встретила их холодом и переполненными лазаретами. Больных везли с войны непрерывно, и на каждого раненого приходилось по два, по три больных — тиф, дизентерия, цинга. Рук не хватало везде. Формальный статус Анны интересовал здешнее начальство первые полдня: старший врач сводного лазарета, которому ее представили, спросил только, обучена ли она уходу, не брезглива ли и не падает ли в обморок. Услышав ответы, он кивнул и определил ее в тифозные бараки, к сестре Аглае, на черную работу.

Работа была черная без всяких оговорок. Поить с ложки, менять белье под теми, кто уже не вставал, обтирать, выносить, держать голову мечущемуся в жару, отмывать все то, что оставляет после себя барак. Первую неделю Анна к вечеру не чувствовала рук и засыпала, не успев расплести косу. На вторую втянулась. К концу первого месяца сестра Аглая стала оставлять ее одну на ночные дежурства, а это у нее означало высшую степень доверия.

Французский и итальянский, которыми в Петербурге восхищались гостиные, здесь не стоили ничего. Солдату из-под Полтавы было все равно, сколько языков знает барышня, подающая ему пить. Зато выяснилось, что стоит другое: твердая рука, память на назначения, умение не измениться в лице, когда снимаешь повязку и видишь под ней то, что видеть не хочется. Врачи это замечали быстро, потому что искали. Через месяц ей стали доверять перевязки — сначала простые, потом всякие. Через два ее звали помогать при операциях: подать, подержать, посчитать салфетки. Никто уже не спрашивал, кто она по бумагам. По бумагам она была вольнонаемная помощница, а на деле — сестра Аня, и второе было правдой в большей степени, чем первое.

Отец ее искал. Об этом она знала из писем княгини, которые шли месяц и приходили пачками. Граф телеграфировал в Главное управление Красного Креста, требуя разыскать сестру милосердия графиню Батурину и возвратить ее семье. Управление отвечало чистую правду: сестры милосердия Батуриной в списках общин не значится. Вольнонаемные помощницы частных отрядов, наверное, ни в каких общих списках не значились