Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

Мария Павловна Арсеньева, вдова действительного статского советника, третий год жила в Италии из-за дочери — у Веры была слабая грудь, и доктора посылали ее на юг. Теперь доктора нашли, что дело пошло на поправку, и Арсеньевы возвращались домой: Флоренция, Вена, Варшава, Петербург, с одной ночевкой в Вене. Об этом Мария Павловна рассказала после обедни всему русскому кружку, и Анна, стоявшая рядом, запомнила число.

Через два дня после отъезда графа она подошла к Арсеньевым сама.

Она врала столько, сколько было необходимо, и это оказалось самым простым и самым противным во всем предприятии. Родители во Франции по делам — правда. Ей срочно нужно в Петербург — правда. Родители не возражают — ложь. Паспорт и деньги при ней — правда. В Петербурге ее встретит княгиня Гагарина — почти правда: княгиня не знала, что ей предстоит кого-то встречать.

— Странно, что граф отпускает вас одну, — сказала Мария Павловна и посмотрела на нее поверх пенсне. — В ваши-то годы. Почему он ничего мне не сказал?

— Он хотел, чтобы я дождалась его и мы поехали вместе. Но у княгини комитет, госпиталь, ей нужна помощь сейчас. Отец уступил. Он всегда уступает, когда речь о деле.

Это была уже ложь целиком, гладкая, не очень складная, и Анна сама удивилась, как легко она сошла с языка. Мария Павловна еще раз оглядела ее — лицо у девочки, спокойное, уверенное — и кивнула.

— Что ж. Раз нам по пути, поедете с нами. Так-то я очень рада. Моей Вере будет веселее, а то она грустит и грустит, не знаю, что делать. Ради нее я готова почти на все.

Утром в день отъезда Анна ушла с виллы, как уходила всегда, — к обедне и за покупками. Саквояж ей вынес через садовую калитку мальчишка садовника за две лиры, и по его лицу было ясно, что за две лиры он вынес бы и рояль. Она сказала, что вернется к вечеру. В кабинете осталась записка: «Не ищите меня и не тревожьтесь. Я жива, здорова и делаю то, что должна. Анна». Она долго думала, прибавить ли «простите», и не прибавила.

Поезд тронулся в полдень. Город поплыл назад — черепица, колокольни, холмы в оливах, — и Анна смотрела в окно, ожидая в себе страха или раскаяния. Не было ни того ни другого. Было чувство, знакомое по выздоровлению: как в первый день, когда ей разрешили встать, и пол качался, и ноги не держали, а идти все равно хотелось.

До Вены доехали спокойно. Вера болтала, Мария Павловна дремала над каким-то длинным нравоучительным романом, кондуктора были почтительны, и на австрийской границе чиновник, полистав русские паспорта, вернул их с поклоном. Три дамы едут домой, в Россию. Смотреть не на что.

Все испортила венская ночевка. За ужином в гостинице Мария Павловна, женщина обстоятельная, предложила дать в Петербург телеграмму: пусть княгиня знает, каким поездом их встречать. Анна отказалась — зачем тратиться, ее и так ждут. Мария Павловна настаивала: порядочные люди о приезде извещают. Анна сказала, что известит с границы. Мария Павловна спросила, на какой день княгиня ее ждет. Анна ответила не сразу, на полсекунды позже, чем следовало, и этой полсекунды оказалось достаточно.

Мария Павловна отослала Веру спать и повернулась к Анне.

— Теперь извольте правду. Всю. Граф знает, где вы?

Можно было выкручиваться дальше. Анна посмотрела на нее и поняла, что не станет: перед этой женщиной, которая везла ее через три границы, врать было уже нельзя.

— Нет. Я оставила ему записку. Он вернется из Парижа недели через полторы и прочтет.

— Так. — Мария Павловна сняла пенсне и стала протирать его платком, долго и тщательно. — Стало быть, я помогаю несовершеннолетней дочери бежать от родителей. Через половину Европы. Прекрасно. Чудесно. И что же вы намерены делать в Петербурге? Только не рассказывайте мне снова про комитет.

— Про комитет — правда. Я хочу работать в госпитале, для раненых. А потом учиться медицине. Отец не позволил бы никогда. Другого способа у меня не было.

— Способа. — Мария Павловна надела пенсне и посмотрела на нее так, что захотелось встать. — В мое время девицы бегали из дому к гусарам, а не к тифозным. Не знаю, лучше это или хуже.

Она молчала долго, и Анна ждала, что будет: жандарм, телеграмма отцу, обратный билет. Мария Павловна думала о том же самом, только с другого конца, и сама потом в этом призналась. Сдать девчонку австрийской полиции — позор и дикость. Телеграфировать графу и сторожить ее в Вене до его приезда — она не тюремщица. Отправить одну назад в Италию — еще безумнее, чем везти вперед.

— Вот что, — сказала она наконец. — До Петербурга я вас довезу, потому что бросить вас посреди дороги может только дура или мерзавка. Но с вокзала я отвезу вас прямо к княгине и сдам с рук на руки. Если ваша княгиня существует. А со своими родителями разбирайтесь сами, я в этом не участвую. И благодарить меня не смейте.

Анна и не благодарила. До самого Петербурга Мария Павловна разговаривала с ней сухо, коротко, как с наказанной, и только на русской границе, когда жандарм вернул Анне паспорт, а поезд тронулся дальше, сказала, ни к кому не обращаясь, глядя в окно на мокрые ели:

— Упрямая.

…Княгиня существовала. Она вышла в переднюю на голос швейцара, увидела Анну с саквояжем, за ней Марию Павловну и все поняла в одну секунду.

— Сумасшедшая девчонка, — сказала она.

Потом обняла ее, крепко, по-мужски, и через голову Анны спросила у Марии Павловны, чем обязана. Дамы объяснились в четверть часа. Мария Павловна выпила чашку чаю, отказалась от второй, простилась и исчезла из жизни Анны навсегда, унося с собой Веру, пенсне и звание единственного человека, который мог остановить всю эту историю в самом начале и не остановил.

Два дня княгиня ее отговаривала. Она делала это умно, без криков: возила по своему комитету, показывала склад перевязочных материалов, вонючий и пыльный, знакомила с дамами, которые щипали корпию и рассуждали о поставщиках. Вот работа для вас, повторяла княгиня, чистая, полезная, и отец, когда объявится, слова не скажет. Анна щипала корпию, молчала и на третий день сказала, что поедет к раненым или уйдет из этого дома и станет устраиваться сама. Княгиня выслушала, назвала ее дурой, а вечером велела подать шубу и поехала в общину Красного Креста.

Вернулась она