Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

— Аня, выходи за меня замуж, — сказал я.

* * *

Глава 8

Я услышал свои слова будто со стороны и тут же пожалел о сказанном. Хорош жених, ничего не скажешь. Девушка едва пришла в себя, рука на косынке, только что не отзывалась на собственное имя. И я, проверив пульс и сделав перевязку, предлагаю ей замужество.

— Ну… не сейчас, конечно, — неловко добавил я. — Как начнешь вставать.

Эта фраза оказалась ошибкой.

Огромной.

Я понял это почти сразу, однако было поздно.

Анна ничего не ответила. Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом откинула одеяло здоровой рукой и села.

Первую секунду я надеялся, что она хочет поправить подушку. Но на вторую секунду она спустила ноги на пол.

— Аня…

Она не слушала. Ее лицо побелело, дыхание зачастило, ноги под рубахой задрожали, как у человека, поднимающего непосильный груз. Она вцепилась здоровой рукой в край койки и встала.

И стояла. Секунд пять или даже десять, качаясь, с каплями пота на лбу, с перевязанной рукой на косынке. Стояла и смотрела на меня. Молча.

Ответ был исчерпывающий.

Потом я подхватил ее, усадил, уложил, накрыл одеялом, взял запястье. Пульс колотился за сто тридцать, частил и спотыкался.

— Ты с ума сошла, — пробормотал я. — Тебе нельзя вставать. Совсем нельзя. Ты могла упасть. Могла разбить голову. Пульс вон куда улетел. Ты же медсестра… практически… и все это знаешь.

Боже, что за бред я несу.

Она лежала на подушке, бледная до синевы, с мокрым лбом, но вид у нее был очень довольный. Суровый ответ на вопрос ни к месту и не ко времени.

Но ответ был ясен. Куда уж яснее.

Я поцеловал ее.

— Лежи. И не смей вставать больше. Я скоро вернусь.

Она прикрыла глаза. Силы кончились, но победное выражение на лице никуда не делось. С ним она и уснула.

А я сел на табурет и задумался. Жениться я решил, невеста ответила… причем так, что чуть до инфаркта не довела. Револьвера в лоб меньше пугался. Мы явно стоим друг друга. Так что за «А» должно последовать и «Б».

Позади самое простое. Дальше начинались сложности, и чем дольше я их перебирал, тем длиннее выходил список.

Анне семнадцать. До брачного возраста она доросла, тут закон не против. Но она несовершеннолетняя, родители живы, особенно папенька, и на брак требуется родительское дозволение. Не пожелание, а дозволение, по закону. Дозволения нет. Просить его мы не будем: во-первых, граф в Италии, во-вторых, ответ известен заранее, и хорошо еще, если он ограничится словами, а не пришлет киллера (хотя уже не привыкать). О свадьбе он узнает так или иначе. Человек он богатый, со связями, самоуверенный и злопамятный. Неприятности создать может, и большие.

Дальше документы. Брачный обыск, как это называется: священник обязан установить, что препятствий нет. Кто такие жених и невеста, сколько им лет, не венчан ли кто прежде, не родня ли. Бумаги, свидетели, подписи. У меня документы в порядке. У Анны паспорт в саквояже, который сняли с поезда вместе с ней. Уже что-то.

Дальше сама церковь. Анну везти туда нельзя. Венчать больную можно, но не в палате по собственному усмотрению. Для таинства вне храма нужно особое разрешение, и дает его не приходский батюшка.

И наконец, священник. Ему предстоит обвенчать несовершеннолетнюю графскую дочь без родительского дозволения, в госпитальной комнате, зная, что высокопоставленный граф потом будет лютовать.

Это должен быть какой-то особенный батюшка.

Я вспомнил, что у меня есть знакомый, который профессионально занимается невозможными делами. Каждый день. Служба такая.

Я поднялся и вышел в коридор.

Люди Ракитина продолжали дежурить при госпитале с ночи покушения, и к ним здесь успели привыкнуть. Ближайшего я нашел у выхода из барака — немолодой, с суровыми морщинами на лбу.

— Голубчик, — сказал я. — Найдите Андрея Платоновича. Срочно.

— Что передать?

— Передайте, что дело не терпит. Пусть приезжает как можно скорее.

Он посмотрел на меня, ничего не понял и побежал. Объяснять ему что-либо было лишним.

Ракитин появился через двадцать минут. Он вошел быстро, на ходу расстегивая шинель, и еще от двери спросил:

— Что? Японец заговорил?

— Нет. Дело важнее.

Ракитин остановился. Дел важнее информации от японца в его картине мира было немного.

— Слушаю.

— Мне жениться надо.

Пауза вышла длинная. Ракитин смотрел на меня и, судя по глазам, проверял сначала себя — не ослышался ли, потом меня — не заговариваюсь ли я после бессонных ночей.

— Сейчас? — подчеркнуто вежливо уточнил он наконец.

— Желательно.

Он медленно стянул перчатки, сунул их в карман и сел на подоконник.

— Так. Рассказывайте.

Я рассказал. Без лирики. Анна согласна. Ей семнадцать, она несовершеннолетняя. Отец — граф Батурин, живет в Италии, дозволения на брак не даст никогда, спрашивать его мы не собираемся. Ждать, пока ей исполнится двадцать один, я не хочу. Обычный священник от такого дела шарахнется, и правильно сделает: нарушения налицо, а жалоба графа потом дойдет куда следует. И последнее: в церковь Анну сейчас не повезешь, венчать можно только здесь.

— И потому, Андрей Платонович, решайте.

Ракитин выслушал все это с каменным лицом.

— Вообще-то, — заметил он, — я занимаюсь жандармерией. Государственные преступления, шпионаж. Я, конечно, еще перечитаю должностные инструкции, но вроде устройство браков по моему ведомству не проходит.

— Отвлекитесь ненадолго. Или рассмотрите свою работу более широко.

Он побарабанил пальцами по подоконнику. При этом он смотрел не на меня, а в окно, на двор, и что-то там прикидывал.

— Есть один человек, — сказал он. — Священник, который вашего графа Батурина точно не испугается.

— Почему?

— Потому что он вообще ничего не боится. — Ракитин поднялся с подоконника. — Сидите тут и никуда не девайтесь. Сейчас пошлю за ним.

Он вышел, отдал распоряжение кому-то из своих и вернулся. Мы устроились в ординаторской, и, пока ждали, Ракитин рассказал про этого человека. Послужной список выходил занятный.

Отец Павел Зубов, лет сорока четырех. Сын священника, семинарию окончил, а сана принимать не стал — пошел на службу. Захотелось приключений или чего-то такого. Несколько лет прослужил в Отдельном корпусе жандармов, и какое-то время, между прочим, под началом самого Ракитина. Следователь был отличный, из лучших. Умел разговаривать с людьми так, что они рассказывали больше, чем собирались, и потом сами не понимали, как это вышло. Всегда был за справедливость, причем любой ценой. Карьера шла в гору, но вдруг он подал в отставку. Без скандала,