Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

— Чего только не было. Был врачом на подпольных кулачных боях в порту. Потом служителем в лечебнице на Тверской. Ведра, полы, клопы… В той же лечебнице почти подпольно стал врачом. А чтобы получить право на настоящее образование, поехал на войну. Это если коротко. Если подлиннее — недели не хватит перечислять.

— На боях? — Она приподняла брови. — Врачом на кулачных боях. Господи.

Она оборвала себя и не договорила.

— Вот и хорошо, что недели не хватит, — добавила она. — У меня, как видишь, есть время. Будешь рассказывать по кусочку. Каждый день.

— Договорились.

За окном стояла уже ночь. Печка прогорала, я подложил угля, прикрыл дверцу и вернулся на табурет. Анна следила за мной одними глазами — поворачивать голову ей было уже тяжело, день вымотал ее до дна. Пора было уходить и дать ей спать. Но один вопрос я откладывал уже сутки, и откладывать дальше не мог.

— Теперь моя очередь, — сказал я. — Как ты здесь оказалась? Я снимаю тебя с санитарного поезда за десять тысяч верст от твоей Италии, в форме сестры милосердия, полумертвую. Я ждал кого угодно, только не тебя. Зачем ты поехала в этот ад? И как ты вообще сумела до него добраться?

* * *

Глава 7

* * *

…Про войну Анна узнавала из русских газет, которые отец выписывал в Италию через банкирскую контору. Газеты приходили с опозданием дней на десять, толстыми пачками, и граф прочитывал их первым, за утренним кофе, отчеркивая карандашом биржевые сводки. Военные телеграммы он пропускал: Маньчжурия лежала далеко от его подрядов. Анна забирала газеты после него и читала все подряд — Чемульпо, Тюренчен, осада Артура, списки убитых и раненых мелким шрифтом, в четыре колонки. Списки она дочитывала до конца, до последней фамилии. Отец однажды застал ее за этим занятием и назвал его болезненным. Больше при нем она газет не открывала. Читала у себя, вечером, при свече.

Вилла стояла на холме, с террасой и садом, в котором старик-садовник подстригал только дорожки. Жизнь на вилле шла по расписанию, как в хорошей лечебнице: завтрак, прогулка, урок итальянского, обед, отдых, музыка, ужин. Отец называл это восстановлением после болезни. Болезнь кончилась. Расписание осталось.

Один раз Анна попробовала поговорить прямо. За ужином, издалека, осторожно: ей интересна медицина, она хотела бы учиться и вообще вернуться в Петербург. Про доктора, который ее спас, она, понятное дело, ничего не сказала. В России, кстати, набирают сестер милосердия, дамы из лучших семей идут на курсы, об этом пишут все газеты. Это настоящая жизнь. Помогать людям, чувствовать, что живешь не просто так, что тебе благодарны. Отец дослушал, отложил вилку и ответил, что дочери графа Батурина место в гостиной, а не у операционного стола и тем более не у солдатской койки, и что сама мысль об этом оскорбительна. Разговор кончился. По его лицу Анна поняла, что навсегда. Мать молчаливо поддержала отца. Она всегда так делала.

И откуда у тебя этот интерес к медицине, мельком поинтересовался отец. К этой грязи, к этому странному и даже отвратительному делу. Вроде уже не ребенок. Или мне это только кажется?

С того вечера она перестала спорить. Соглашалась, играла Шумана, гуляла с горничной до деревни и обратно, улыбалась гостям отца. Граф успокоился и решил, что блажь прошла. Он ошибался. Не прошла, она просто перестала быть блажью и стала планом.

Письмо княгине Анна писала три вечера, а переписывала набело еще два. Елизавета Сергеевна Гагарина была подругой их семьи, самой близкой, еще с института. Анна помнила ее с детства: высокая, сухая, с громким голосом, она приезжала к ним на Английскую набережную, привозила ей книги вместо конфет и единственная из всех гостей разговаривала с девочкой как со взрослой. Потом княгиня бывала реже, но на каждое Рождество присылала письмо, и подпись под письмом с годами не менялась: любящая вас Е. Г. Теперь ее имя стояло в газетах среди дам-учредительниц комитета помощи раненым.

Анна написала ей все как есть: хочу работать в госпитале, родители не позволят никогда, жить взаперти я больше не могу, помогите мне. Отправила письмо не с виллы, а из Флоренции, с главного почтамта, когда ездила в город за нотами, и там же попросила держать ответ до востребования.

Ответ пришел скоро. Княгиня писала коротко и зло: вам семнадцать лет, то, что вы задумали, — безумие, выбросьте его из головы, берегите родителей. Внизу, после подписи, стояла приписка, сделанная другими чернилами, позже: «Я в ваши годы была такая же упрямая». Анна перечла приписку раз десять. Письмо запрещало, приписка разрешала… или это только кажется?

Жить здесь — дорога в никуда, в очередной раз сказала себе Анна.

Оставалось дождаться случая, и случай явился сам. Скоро граф собрался во Францию — Ницца, потом Париж, дела с банком, недели на две. С матерью, так было нужно, а дочь останется здесь — ей надо окончательно поправиться. За две недели ничего не случится. О поездке он говорил за столом с управляющим, не понижая голоса: дочь сидела рядом, тихая и покорная, чего при ней стесняться. Анна знала день отъезда заранее. Знала поезд. Знала даже гостиницу в Ницце, куда велено было пересылать почту.

Заграничный паспорт у нее был свой, отдельный. Отец сам выхлопотал его перед отъездом из Петербурга — с прошением, с оплатой пошлины, с исключением из правил для несовершеннолетней, едущей при родителях. Тогда это была простая дорожная бумага. Теперь эта бумага означала, что дверь из Италии не заперта, а только прикрыта. Паспорт хранился в кабинете, в бюро, вместе с прочими семейными бумагами, и бюро не запиралось: от кого запирать, от дочери?

Деньги у нее были. В них она стеснения не испытывала, тем более, если экономить. Денег набралось довольно, чтобы доехать до Петербурга первым классом и еще осталось на первое время. Она пересчитывала их по ночам и прятала в коробку из-под красок, под акварельную бумагу. Как-то раз, пряча коробку, она подумала про свой рисунок, ушедший в Петербург в конверте с отцовским гербом. Ответа не было. Наверное, тот человек считает, что отвечать глупо и так будет только хуже. По большому счету, у него есть основания так думать.

Одной ехать через пол-Европы она не рискнула бы. Не из страха — из расчета: семнадцатилетняя барышня одна в купе, одна на пограничной станции… будет много вопросов. Слишком заметно и странно.