Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

Она глотнула. Не поперхнулась, не закашлялась, глоток прошел как положено. Я дал еще две ложки, выждал, послушал дыхание — чисто. Глотание не подводило, и к вечеру я разрешил сладкий чай и несколько ложек бульона. Есть она не просила, и заставлять я не собирался. Успеется.

Меня она узнала под вечер.

Я пришел после обхода и сел на табурет у койки, отпустив сестру. За окном синело, лампу я не зажигал, только печная дверца бросала на пол рыжую полосу. Анна спала, затем задышала иначе и открыла глаза.

Сначала был потолок. Следом окно. Следом я.

И на этот раз взгляд не поплыл дальше. Он остановился на моем лице и стал возвращаться — глаза, лоб, снова глаза. Брови ее медленно сошлись, как у человека, который решает задачу и чувствует, что решение где-то рядом. Она смотрела долго, наверное, с минуту. Я молчал и не двигался. Мешать было нельзя.

— Вадим?..

Голос был очень тихий.

— Да, это я.

Она все смотрела, и я видел, как за ее глазами идет тяжелая работа: что-то складывается, что-то не сходится. Она спросила — тихо, с искренним, почти детским недоумением:

— А почему ты здесь?

Для нее, возможно, сейчас не существовало ни Маньчжурии, ни поезда, ни этой комнаты. Последним твердым берегом ее памяти оставалась Италия, а там я никак не мог сидеть у ее постели.

— Долгая история, — сказал я. — Расскажу, когда окрепнешь. Спи.

Спорить у нее не было сил. Веки опустились сами, и она уснула раньше, чем я договорил, — с тем же недоумением на лице, которое медленно разглаживалось во сне.

Я вышел из дежурки, притворил дверь и постоял в коридоре. В отделении гремели ведрами, кто-то стонал за стеной, у входа топал, сбивая снег, санитар. Обычный госпитальный вечер. Я стоял посреди него и улыбался, как дурак. Хорошо, что в коридоре было темно и никто этого не видел.

Пенициллин мы, разумеется, не прекратили. Проснулась — не значит выздоровела: зараза не сдается по первому требованию, а недобитая возвращается злее прежнего. Уколы продолжались тем же порядком, перевязки тоже, температуру и пульс писали в листок каждые два часа. К ночи термометр показал тридцать восемь и четыре, пульс девяносто восемь. Впервые за все время — двузначный.

Назавтра она просыпалась уже помногу раз, и с каждым разом в ней прибавлялось ее самой. После полудня она знала, что лежит в Харбине, что тяжело болела, что рука ее резана и перевязана. Знание держалось непрочно, с провалами — про Харбин она спросила дважды, забыв, что уже спрашивала, но держалось.

— Какое сегодня число? — спросила она в один из таких просветов.

Я сказал. Она сдвинула брови, посчитала что-то про себя и посмотрела на меня с недоверием.

— Не может быть. Выходит, я потеряла…

— Несколько дней. Так бывает. Они не вернутся, и жалеть о них нечего: ничего хорошего в них не было, поверь мне на слово.

Она быстро уставала: два-три вопроса, и глаза закрывались сами.

Вечером я пришел к ней после обхода и остался. Она не спала и встретила меня взглядом уже совсем осмысленным, только очень усталым.

— Сядь, — попросила она. — И расскажи. Все по порядку. Я ничего не помню… с поезда.

Я рассказал. Коротко, без деталей. Эшелон пришел в Харбин ночью, я стоял на сортировке. Тебя вынесли из вагона без сознания, с заражением крови от раны на руке. Гнойник я вскрыл в ту же ночь, здесь, у себя в отделении. Трое суток ты была без памяти, и мы с заразой тянули тебя каждый в свою сторону.

— И перетянул ты.

— Пока да. Дотягивать еще долго, имей в виду.

Она прикрыла глаза. Я подумал, что она уснула, но она заговорила снова:

— Рука… — Она шевельнула перевязанной рукой и поморщилась. — Что с ней будет? Скажи прямо.

— Рука останется при тебе, и пальцы тоже. Перевязок впереди много, рана большая, быстро зашивать ее нельзя. Но это вопрос лишь времени. Все будет хорошо. Худшее ты проспала.

— Хорошо. Ждать я согласна.

Она помолчала, собираясь с силами. Разговор давался ей с трудом: между фразами она отдыхала, словно на подъеме.

— Значит, ты меня опять спас.

— А как иначе.

— Опять, — повторила она. — Второй раз. Нехорошо получается, Вадим Александрович. Барышня обязана вам жизнью дважды. Это уже неприлично.

Голос был еще слаб, но под слабостью проступала прежняя Анна — та, что дразнила меня в комнате с окнами на Неву. Я не нашел, что ответить и просто смотрел на нее.

— Когда мне можно будет встать?

— Скоро. Только спешить не надо. Встанешь раньше времени — уложу обратно и привяжу.

— Грубиян. — Она слабо улыбнулась и опять помолчала. — Слушай… а чем ты меня вылечил? Заражение крови. Я знаю, что это такое, я видела. От него не выздоравливают. От него умирают, при мне умирали. А я лежу и с тобой разговариваю.

Я думал, что ответить, но она сказала сама, медленно, вытягивая из памяти:

— Постой. Помнишь… в ту ночь. У тебя на столе. Дыни, половинки, все в плесени. Я еще подумала: зачем ему… А ты сказал: я выращиваю на них новое лекарство.

Она смотрела на меня во все глаза.

— Это было оно?

— Оно самое.

— С дынь?

— Вроде того. Плесень растет у меня на квартире, хотя и не на дынях, в банках, из нее делается раствор. Он убивает заразу в крови. Тебе его кололи каждые несколько часов. Колют и сейчас.

Она молчала, и было видно, что услышанное укладывается в ней с трудом. Потом она покачала головой — чуть-чуть, на подушке, — удивляясь то ли мне, то ли себе.

— Я ведь тогда все запомнила. Каждое слово. Столько раз вспоминала… — Она перевела дыхание. — А ты мне не поверил. В ту ночь. Что я всерьез про медицину. Признайся: ты считал меня взбалмошной девчонкой из богатой семьи. Сегодня одно на уме, завтра другое. Гуляет теперь по своей Италии, развлекается и давно забыла все, что тут было.

Я молчал. Врать не хотелось, а правда была именно такой, слово в слово.

— Признавайся! — Она засмеялась. Тихо, чтобы не тратить сил, но по-настоящему.

— Было немного, — сказал я и не удержал улыбку. — Ну, что теперь об этом.

— Теперь ничего. Теперь я лежу у тебя в госпитале с резаной рукой, и это, согласись, довод. — Она устало прикрыла глаза и тут же открыла их, будто боялась, что я уйду. — Расскажи про себя. После того, как… после Петербурга. Я же ничего