Тень императора - Елена Валериевна Горелик

И почему её не приглашали ранее?

Петруша, как любой мальчик в его возрасте, долго такие вопросы в голове не держал. И хотя уроки «отвлечённых дисциплин» перестали быть унылой тягомотиной, всё-таки с облегчением воспринимал их окончание. Теперь можно было заниматься куда более приятными делами — к примеру, изучением недавно доставленного в Петербург новейшего механизма, прилагавшегося к английскому паровому котлу, привезенному ранее.

Правда, пришлось ещё с величественным видом проводить аудиенцию для иностранных послов. Особенно Петруше не нравился пруссак Мардефельд. Мальчик прекрасно видел, что тот умён и коварен, и был уверен, что посланник строит козни. Но во всех хитросплетениях политических интриг куда лучше разбиралась матушка… Однажды юный император спросил у неё, каково это жить три тысячи лет? На что получил ответ: «Это бесконечность, когда некому до конца верить». Помнится, Петруша тогда крепко задумался: что же это за царство такое было у дедушки, князя Петра Фёдоровича Таннарила, что ему родные дети безгранично доверять не могли? Но, как и прочие малоприятные мысли, эти в его детской голове тоже ненадолго задержались.

Куда любопытнее было самолично выслушать реляции Никиты Степановича, который составил экстракт из перехваченных писем пруссака и его высказываний, подслушанных людьми Тайного кабинета. О том, что Мардефельд давно о чём-то шепчется с французским посланником, не знал только ленивый. Другое дело, что зачастил к оному пруссаку посланник английский — лорд Джордж Форбс. И о чём говорено было меж ними, узнали лишь по чистой случайности. Девчонка из фрейлин матушкиных, Катька Брюс, наполовину альвийка, своим острым слухом уловила разговор меж теми персонами, да лично Петруше и доложила. Даром, что малявка, почитай в единых летах с царём, а сообразила, что болтать об услышанном с кем попало не стоит.

Так вот: пруссак интересовался, поддержит ли Британия Пруссию, ежели последняя рискнёт однажды слегка испортить отношения с Россией. Англичанин разумно не ответил ни «да», ни «нет», и одно это уже говорило о том, что над такой возможностью в Лондоне задумываются. Вот почему Петруша был уверен, что воевать с Пруссией однажды придётся.

Ох, а ведь на всё деньги потребны… А где их взять? Матушка по милости своей ещё более снизила подушную подать, до полтины с мужика в год. Ежели б не промышленники да купцы, пришлось бы взаймы за границей просить. Ещё казнокрадов матушка придавила изрядно. Не казнила никого, однако всех платить заставила. Кто по доброй воле часть украденного вернул, тех простила, но от казённых дел отодвинула. А кто упирался — по миру пустила, буквально лишив всего имущества и выкинув на мороз. Кому они надобны без денег? Своим прежним ближникам, кстати, они таковые тоже оказались не надобны. Но Петруша прекрасно помнил наставления батюшки: «Без своего продукта прибыток в казне не образуется». А иные царедворцы, напротив, твердят, что незачем благость портить разными мануфактурами, можно всё потребное у немцев купить.

Юный государь сильно сомневался, что оные царедворцы в полном разуме. Потому сразу и без матушкиной подсказки пресёк поползновения закрыть те же мануфактуры по производству канатов для морской оснастки. Такое могли предложить только изменники, коим пенсион от иных европейских дворов платят. Да что говорить, если даже кирпичную мануфактуру дважды поджигали. Если б не сторожа, то и сгорело бы всё. И пришлось бы оный кирпич из Голландии возить. И опять-таки, где деньги на сей товар брать, ежели своего ничего нет, кроме подушной подати с мужиков… Даже десятилетний Петруша понимал, что бедна Россия-матушка, куда беднее соседей. И в то же время богата, как никто. Только извлечь те богатства пока толком не умела, едва начала тому учиться.

Петруша, невесело вздохнув, оторвался от созерцания Невы за окном Зимнего дворца. И на лодке не покататься, реку льдом сковало. И на верфь не сходишь, какие там могут быть работы, когда так метёт… Все уроки, заданные учителями, переделаны, книги перечитаны. Можно поболтать с той же Катькой Брюс или с Васькой, двоюродным братцем. Или с Мишкой Голицыным — тоже недорослем и наполовину альвом. Или с братьями Одоевскими, что при его особе денщиками служат. Но всех их Петруша уже давно знал. Знал и то, что от каждого услышит. Можно написать письмо Катьке Голштинской — дочери сестрицы Анны Петровны, чтобы ободрить хилую племянницу. Или самой сестрице Анне. Или шведской королеве Елизавете Петровне и её сыновьям: сестрице Лизе нынче нелегко приходится, когда надобно в риксдаге сдерживать «шляп» — желающих снова воевать с Россией. Но всё это не то, чего душа требовала.

Батюшка в десять лет тоже был царём, но жил в Коломенском. Петруша помнил его рассказы о той поре: нечастые уроки Зотова да упражнения на плацу с солдатами потешного полка. Вот и все занятия. Разве что изредка кто даст почитать книжки европейские с картинками про тамошнее житьё. А у него есть всё, о чём батюшка в те же годы и мечтать не смел. Потому мальчику-императору на мгновение стало совестно. Грех жаловаться: батюшкиными трудами же всё выстроено, чтобы он, Петруша, дело продолжил.

Только пока что продолжает не он, а матушка. Вот что обидно.

После происшествия в снежной потешной крепости его, Павлушу и Наташу под благовидным предлогом удалили оттуда, не поднимая шума. Парень, что уберёг его от летевшего в лицо камня, нынче здесь же, во дворце, под присмотром лекарей. Петруша велел немедля оповестить, как в себя придёт. Не то, чтобы он испытывал какую-то благодарность: подданный честно исполнил свой долг, отведя беду от государя. Просто, как говорили ему и батюшка, и матушка, присяга — это всегда обоюдные обязательства. Долг Петруши в том, чтобы присмотреться к этому парню, ученику поручика Геллана. А вдруг он не токмо государю верен, но и дарованиями какими обладает, полезными для Отечества? Государь повинен сам искать потребных людей. Ну, или альвов, таких, как Геллан. Тут Петруше и матушка не указ, только совет дать может.

Потому Петруша и минуты медлить не стал, когда доложили, что парень опамятел. Мигом побежал в комнату, что отвели под временный лазарет, и загодя выслушал доклад лекарки-альвийки: мол, ничего страшного, жить будет.

Парнишка на кровати, застеленной небелёным полотном, с перевязанной головой выглядел не слишком-то здорово. Чёрные круги под глазами красноречиво говорили, что удар ему достался нешуточный, проваляется здесь не один день. Росту, на первый взгляд, невеликого, едва выше Петруши, белобрысый и тонкокостный, но с живым, умным взглядом, коего при виде государя