Шальная Крада - Евгения Райнеш

Горшок из-под каши блестел вымытым боком на полке с чистой посудой, молодец домник! Крада протянула руку, не глядя, нащупала мягкую шерстку. Знала, что вьется возле ног, он всегда так делает, когда знает, что замечально справился. Погладила, улыбаясь:

— Ой ты, мой хороший!

Лизун муркнул котом. Вот тишь да гладь наступила. Только мгновение спустя, домник вдруг опять взъерошил шерсть, оскалился на спящего гостя, зашипел.

Да что же тут произошло⁈

Ладно, Крада решила обязательно разобраться, но позже. Очень хотелось смыть двухдневную дорожную пыль. Вот интересно так происходит: по своему лесу хоть в самую распутицу с ног до головы измажешься, а грязной насквозь себя не скоро почувствуешь. А чужую пыль сразу хочется смыть. Батюшка правильно говорил: «Своя грязь не мажет».

Батюшка… Хоть и не хотела сейчас Крада вспоминать об этом, а все-таки никак не могла забыть бешеные глаза и крики умирающей Ирины-травницы. Неужели отец — самый прекрасный, честный и благородный человек на всем белом свете — пусть и когда-то давно, по молодости, но совершил нехороший поступок?

Из всего, что узнала Крада, вывод получался единственный возможный: отец ухаживал за одной девушкой, а когда встретил другую, разлюбленную бросил. И так, наверное, некрасиво бросил, что она обиду больше, чем на десять лет затаила. Такая ненависть в Ирине жила, что и выкрутеня раздула до небывалых размеров, и саму изнутри разъело желчью.

Отец строго настрого запретил расспрашивать о маме. И соседи явно ничего не знают: батюшка в селитьбе избу к рождению Крады срубил. А до этого жил в небольшой ягушке, как и положено ведунам и травницам почти в самом лесу, наособицу.

Кем была мама? Откуда пришла? И… Крада только сейчас поняла. Отец могилу сам себе загодя выкопал, и отдельно от маминой. Раньше эта странность в голову не приходила: ну выкопал в стороне от погоста, так ведь знал, что сразу не упокоится, будет какое-то время между могил ходить, чего простых усопших беспокоить? Ведунов полагалось колом в сердце отпустить только через два года, когда земля уляжется, правда, тут Крада затянула момент….

Но почему же отец маму-то на самом погосте похоронил, знал же, что сам за пределами ляжет? У ведунов редко семья случается, но если вдруг так получится, они в лепешку разобьются, но рядом с любимым человеком лягут.

Заболела голова, навалилась усталость.

Нужно смыть усталость вместе с грязью, да только хлопотно-то как, а ноги уже не носят. Да и баню отец не успел построить. Все откладывал и откладывал. Они в баню в став к Чету ходили. Теперь Крада туда не ходит. Ристалище рядом, ратаи всякие шуточки отпускают. Вот странные люди: Крада ведь в рукопашную с молодежью ходила, и хоть бы что, а распаренная после бани девка навевает неприличные мысли. Как батюшка говорил? Мужики любят глазами. Это точно, если на ристалище борешься, противника рассматривать некогда.

Летом вода нагревалась на солнце в большой бочке, которую Крада время от времени наполняла из общего колодца. Сейчас же ночи стали прохладные, к утру вода совсем остывала, придется таскать ведра, греть. Да ну его!

Забыв обо всех желаниях, Крада просто сбросила сапоги и бухнулась на сундук, не раздеваясь. Привычный, чуть травяной запах дома тут же обнял, убаюкал и зашептал на ухо волшебные сны.

Немножко. Крада полежит немножко, возьмет себя в руки и пойдет в Капь. Лежи-не лежи…

То ли в дреме, то ли в яви, но присела на край сундука Досада. Погладила по голове прозрачной ладонью, Крада скорее догадалась, чем ощутила.

— Я уж думала, ты не вернешься, — сквозь прикрытые веки и без того туманный облик подруги распался на множество ресниц.

— Как могу тебя бросить, — Досада не спрашивала, а утверждала.

— Это хорошо, что ты еще возвращаешься.

Огромной черной кошкой проскользнул из сеней Лизун, прыгнул на лавку, завертелся на коленях блазени. Он тоже был очень рад.

— Пока смогу, буду, — успокоила Досада.

Гладила тонкой рукой черную шерстку, домник мурчал, подставляя то один, то другой бок.

— Они гадости про батюшку говорят, — пожаловалась Крада. — У меня все переворачивается в животе, когда об этом слышу.

— Олегсей — хороший человек, — покачала Досада головой. — Не слушай, просто верь в него. Ты и сама не думаешь, что он способен на что-то гадкое.

— На предательство? — Крада покачала головой. — Даже если так, у него были очень весомые причины.

— Очень, Крада, — подтвердила Досада. — Поверь мне, очень.

— Ты же знаешь, — озарило Краду. — Знаешь теперь так много, но почему не расскажешь?

— Не могу. Прихожу только, чтобы утешить. Даже предупредить тебя не получится.

Крада заворочалась на тесном сундуке, не причиняя ни малейшего неудобства зыбкой блазени. Застонал за занавеской чужак. Она прислушалась. Нет, затих, опять задышал ровно.

— Тогда успокой меня, — сказала она Досаде. — Скажи, что парень, которого я спасла из ямы, останется в живе.

— Останется, — горько ответила блазень. — Но лучше бы он умер…

И пропала. Лизун огорченно зашипел.

Глава восьмая

Не гадано, а погляжено

Черная глыба Капи стояла в центре сходящихся путей. С незапамятных времен на разломе яви и нави защищала людей от мертвого огня. Множество селитьб, мелких и покрупнее, разбросанных по лесам и долинам, окружали ее, и самое близкое из них — Застава. Серебристая безымянная речка прорезала долину, расширялась у Капи, ныряла в ров, окружающий храм, и исчезала в его сумрачной глубине. Что происходило с веселым быстрым потоком во мраке бездны — не знал никто, только появлялась она с другой стороны храма уже огненной Нетечей.

Все врата открывались глазу от моста: большие, средние и два боковых. Маленькие справа вели в требище. Крада ни разу не была там, но Досада в последнюю встречу рассказывала, как накануне, став решенной вестой, поднялась с помощником верховного капена по длинной узкой лестнице на самый верхний ярус. Там, на гранитной площадке под открытым небом стоит жертвенник со священным ножом из неведомого драгоценного камня — атамом. К требищу ведут ступени, вырубленные прямо в теле Капи, а черная рукоять атама мерцает серебряной крошкой и днем, и ночью.

А вот, что творится за второй маленькой дверцей, не знал никто. Известно, что там — капище, и входят в него только верховный капен и два ближайших помощника. Но разве на каждый роток